Такой чудесный был этот день, и вдруг облако поползло по небу, закрыло солнце – и все вокруг потемнело.
Джон Хаф уже несколько минут негромко что-то говорил. И вот Дуглас остановился на тропинке как вкопанный и посмотрел на него.
– Погоди-ка: что ты сказал?
– Ты же слышал, Дуг.
– Ты и вправду… ты уезжаешь?
– У меня уж и билет есть на поезд, вот он, в кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!
Голос его постепенно замер.
Джон торжественно вынул из кармана железнодорожный билет, и оба посмотрели на желто-зеленый кусочек картона.
– Сегодня! – сказал Дуглас. – Вот так раз! Мы ж сегодня собирались играть в светофор и в статуи! Как же это так вдруг? Весь век ты тут был, в Гринтауне. А теперь вдруг сорвешься и уедешь? Да как же это?!
– Понимаешь, – сказал Джон, – папа нашел работу в Милуоки. Но до сегодняшнего дня мы еще толком не знали…
– Вот так раз! Да ведь на той неделе баптисты устраивают пикник, а потом в День труда будет большой карнавал, а там канун Дня всех святых… Неужели твой папа не может подождать?
Джон покачал головой.
– Вот беда, – сказал Дуглас. – Дай-ка я сяду. Они уселись под старым дубом, на той стороне холма, откуда виден был город, и стали глядеть вниз, а солнце разбрасывало вокруг них широкие дрожащие тени, и под деревом было прохладно, как в пещере. Вдали, внизу лежал город, окутанный дымкой зноя, все окна в домах были распахнуты настежь. Дугласу хотелось кинуться туда, в город, – может, он всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона в кольцо и не даст ему вырваться и удрать.
– Но мы же друзья, – беспомощно сказал он.
– И всегда останемся друзьями.
– Ты сможешь приезжать хоть разок в неделю, а?
– Папа говорит, только раза два в год. Все-таки восемьдесят миль.
– Восемьдесят миль – это совсем недалеко! – закричал Дуглас.
– Конечно, совсем недалеко, – подтвердил Джон Хаф.
– У моей бабушки есть телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, мы соберемся в твои края. Вот будет здорово! Джон долго молчал.
– Давай поговорим про что-нибудь, – предложил Дуглас.
– Про что?
– Тьфу, пропасть! Да ведь раз ты уезжаешь, нужно поговорить про миллион всяких вещей. Про что мы бы говорили через месяц и еще позже. Про богомолов, про цеппелины, про акробатов и шпагоглотателей! Давай как будто ты уже опять приехал – ну хоть про то, как кузнечики плюются табаком.
– Знаешь, это чудно, но мне что-то не хочется говорить про кузнечиков.
– А раньше хотелось!
– Да. – Джон упорно смотрел вдаль. – Наверно, сейчас просто не время.
– Джон, что с тобой? Ты какой-то странный…
Джон сидел с закрытыми глазами, лицо его искрилось.
– Дуг, ты знаешь дом Терлов? Помнишь, какой у него верх?
– Конечно.
– Там маленькие круглые окошки, и в них разноцветные стекла – они всегда были такие?
– Конечно.
– Ты уверен?
– Старые-престарые окошки, они всегда были такие, еще когда нас с тобой на свете не было.
– А я их никогда не замечал, – сказал Джон. – А сегодня шел мимо, поднял голову, смотрю – стекла цветные! Дуг, да как же я их столько лет не замечал?
– У тебя были другие дела.
– Ты думаешь? – Джон повернулся и со страхом посмотрел на Дугласа. – Тьфу, пропасть, Дуг, с чего эти окаянные окошки меня так напугали? Тут и пугаться нечего, правда? Наверно, это потому, что… – Он говорил медленно, запинался и путался. – Наверно, уж если я не замечал этих окошек до самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, еще много чего не замечал… А с тем, что я видел, как теперь будет? Вдруг я уеду из города и потом не смогу ничего вспомнить?
– Что хочешь помнить, то всегда помнишь. Вот я два года назад ездил летом в лагерь. И там я все-все помнил.
– А вот и нет. Ты мне сам говорил. Ты просыпался ночью и никак не мог вспомнить, какое лицо у твоей мамы.
– Неправда!
– Со мной ночью так бывает, даже дома, – знаешь, как это страшно! Я другой раз ночью встану и иду в спальню к своим: они спят, а я гляжу на них, проверяю, какие у них лица. А потом прихожу назад в свою комнату – и опять не помню! Черт возьми. Дуг, ах, черт возьми! – Джон крепко обхватил руками коленки. – Обещай мне одну вещь, Дуг. Обещай, что ты всегда будешь меня помнить, обещай, что будешь помнить мое лицо и вообще все. Обещаешь?
Ну, это проще простого. У меня в голове есть киноаппарат. Ночью, в постели, я могу повернуть выключатель – раз! – и готово, на стенке все видно, как на экране, и ты оттуда кричишь мне и машешь рукой.
– Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, ты не подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило в пот. Веки его вздрагивали.
– Ну, знаешь, Джон, это нечестно.
– Говори!
– Карие.
Джон отвернулся.
– Вот и нет.
– Как же нет?
– А вот так. Даже непохоже. Джон зажмурился.
– А ну-ка, повернись, – сказал Дуглас. – Открой глаза, я посмотрю.
– Что толку, – ответил Джон. – Ты уже забыл. Я ж говорю, со мной тоже так бывает.
– Да повернись ты! – Дуглас схватил друга за волосы и медленно повернул его голову к себе.
– Ну ладно.. Джон открыл глаза.
– Зеленые… – Дуглас в унынии опустил руки. – У тебя глаза зеленые… Ну и что же? Это очень похоже на карие. Почти светло-карие.
– Дуг, не ври мне.
– Ладно, – тихонько сказал Дуглас. – Не буду. Они еще долго сидели и молчали, а другие ребята бегали по холму и кричали, и звали их.
Они мчались наперегонки вдоль железной дороги, потом открыли пакеты из оберточной бумаги и с наслаждением понюхали свой завтрак – сандвичи с поджаренной ветчиной, маринованные огурцы и разноцветные мятные конфеты. Потом опять побежали. Потом Дуглас приник ухом к горячим стальным рельсам и услыхал, как далеко-далеко, в иных землях, идут невидимые поезда и посылают ему азбукой Морзе вести сюда, под это палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.
– Джон!
Потому что Джон все еще бежал, и это было ужасно. Ведь если бежишь, время точно бежит с тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься по земле, кувыркаешься, и вдруг – хвать! – солнце уже зашло, гудит гудок вечернего поезда, и ты плетешься домой ужинать. Чуть отвернулся – и солнце уже зашло тебе за спину! Нет, есть только один-единственный способ хоть немного задержать время: надо смотреть на все вокруг, а самому ничего не делать! Таким способом можно день растянуть на три дня. Ясно:
