– Ну, пока, – сказал он.
Что-то зашуршало, и Дуглас, не оборачиваясь, понял, что позади уже никого нет.
Где-то вдалеке прогудел паровоз.
Еще долгую минуту Дуглас стоял не шевелясь и ждал, чтобы утих топот бегущих ног, а он все не утихал. Джон бежит прочь, а его слышно так громко, словно он топчется на одном месте. Почему же он не удаляется?
И тут Дуглас понял – да ведь это стучит его собственное сердце!
Стой! Он прижал руку к груди. Перестань! Не хочу я это слышать!
А потом он шел по лужайке среди остальных статуй и не знал, ожили ли и они тоже. Казалось, они все еще не двигаются. Впрочем, он и сам только еле передвигал ноги, а тело его совсем застыло и было холодное как камень.
Он уже поднялся на свое крыльцо, но вдруг обернулся и поглядел на лужайку.
На ней никого не было.!
Бац, бац, бац! – точно затрещали выстрелы. Это хлопали одна за другой входные двери по всей улице – последний закатный залп.
Самое лучшее – статуи, подумал Дуглас. Только их и можно удержать у себя на лужайке. Никогда не позволяй им двигаться. Стоит только раз позволить – и тогда с ними уже не совладаешь.
И вдруг он вскинул сжатый кулак и яростно погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он весь покраснел, глаза сверкали.
– Джон! – крикнул он. – Эй, Джон! Ты мой враг, слышишь! Ты мне не друг! Не приезжай, никогда не приезжай! Убирайся! Ты мне враг, слышишь! Вот ты кто! Между нами все кончено, ты дрянь, вот и все, просто дрянь! Джон, ты меня слышишь? Джон!
Точно фитиль привернули еще немного в огромной, яркой лампе за городом, и небо еще чуть потемнело. Дуглас стоял на крыльце, рот его судорожно дергался, лицо кривилось. Кулак все еще грозил дому напротив. Дуглас поглядел на свою руку – она растаяла во тьме, и весь мир тоже растаял.
Дуглас поднимался в свою комнату в полнейшей темноте; он лишь чувствовал свое лицо, но не видел ничего, даже собственных кулаков, и опять и опять твердил себе:
«Я зол, как черт, я взбешен, я его ненавижу, я зол, как черт, я его ненавижу!»
Через десять минут он медленно дошел в темноте до верхней площадки лестницы.
– Том, – сказал Дуглас. – Обещай мне одну вещь, ладно?
– Обещаю? А что это?
– Конечно, ты мой брат, и, может, я другой раз на тебя злюсь, но ты меня не оставляй, будь где-нибудь рядом, ладно?
– Это как? Значит, мне можно ходить с тобой и с большими ребятами гулять?
– Ну… ясно… и это тоже. Я что хочу сказать: ты не уходи, не исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая машина тебя не переехала, и с какой-нибудь скалы не свались.
– Вот еще! Дурак я, что ли?
– Тогда, на самый худой конец, если уж дело будет совсем плохо и оба мы совсем состаримся – ну, если когда-нибудь нам будет лет сорок или даже сорок пять, – мы можем владеть золотыми приисками где- нибудь на Западе. Будем сидеть там, покуривать маисовый табак и отращивать бороды.
– Бороды! Ух ты!
– Вот я и говорю, болтайся где нибудь рядом и чтоб с тобой ничего не стряслось.
– Уж будь спокоен, – ответил Том.
– Да я в общем не за тебя беспокоюсь, – пояснил Дуглас. – Я больше насчет того, как бог управляет миром. Том задумался.
– Ничего, Дуг, – сказал он наконец. – Он все-таки старается.
Она вышла из ванной, смазывая йодом палец, – она его сильно порезала, когда брала себе ломоть кокосового торта. В эту минуту по ступенькам поднялся почтальон, открыл дверь и вошел на веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун так и подскочила.
– Сэм! – закричала она, отчаянно махая коричневым от йода пальцем, чтобы не так жгло. – Я все никак не привыкну, что у меня муж – почтальон. Каждый раз, когда ты вот так входишь в дом, я пугаюсь до смерти.
Сэм Браун сконфуженно почесал в затылке; его почтовая сумка уже наполовину опустела. Он оглянулся, как будто в это славное ясное летнее утро ворвался густой туман.
– Ты что-то рано сегодня, Сэм, – заметила жена.
– Я еще пойду, – сказал он, видимо, думая о другом.
– Ну, выкладывай, что случилось? – Она подошла поближе и заглянула ему в лицо.
– Кто его знает, может – ничего, а может – очень много. Я сейчас доставил почту Кларе Гудуотер, на нашей улице…
– Кларе Гудуотер?!
– Ну, ну, не кипятись. Это были книги от фирмы «Джонсон – Смит», город Расин, штат Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… – Он весь сморщился, потом морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», вот как. «Одобренные, проверенные, загадочные и естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… – он задрал голову к потолку, словно пытаясь разобрать там слова, – белая и черная магия для человека и животного, раскрывающая запретные знания и секреты древних философов»!
– И все это для Клары Гудуотер?
– Пока я к ней шел, я успел заглянуть в первые страницы – вроде ничего худого там нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов и чародеев, а также разъяснены темные суждения всевозможных наук и искусств – простых, сложных, практических и т. д. и т. п.». Уф! Ей-богу, голова у меня – как у папы римского! Все слова помню, хоть ни черта в них не понял.
Эльмира внимательно разглядывала свой почерневший от йода палец, словно пыталась понять – чей же это он.
– Клара Гудуотер, – бормотала она.
– Я ей отдал книгу, а она поглядела мне прямо в глаза и говорит: «Ну, теперь-то я стану заправской колдуньей. В два счета получу диплом и открою дело. Буду ворожить молодым и старым, большим и малым, оптом и в розницу». Тут она вроде засмеялась, уткнулась носом в книгу, да так и ушла в дом.
Эльмира оглядела царапину на локте, опасливо потрогала языком расшатавшийся зуб.
Хлопнула дверь. Том Сполдинг, который в это время стоял на коленях на лужайке перед домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он долго бродил по соседству, смотрел, как поживают в разных кучах муравьи, и вдруг наткнулся на отличный, просто редкостный муравейник с широченным входом; здесь так и сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались во весь дух, другие выбивались из сил, волоча свою ношу – клочок мертвого кузнечика или крошку какой-нибудь пичуги. И вдруг – хлоп! – на крыльцо выскочила миссис Браун; стоит, и вид у нее такой, будто она вот-вот упадет – похоже, она только сейчас обнаружила, что земля мчится в космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль в секунду. А позади нее стоит мистер Браун, уж этот-то не знает никаких миль в секунду, а хоть бы и знал, так ему наверняка на них наплевать.
– Эй, Том, – позвала миссис Браун, – мне нужна моральная поддержка, и ты будешь мне вместо жертвенного агнца. Пойдем.
И, не разбирая дороги, кинулась на улицу; по пути она давила муравьев, сбивала головки с одуванчиков, и ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки на цветочных клумбах.
Том еще минуту постоял на коленях, разглядывая позвоночник и лопатки убегающей миссис Браун. Эти кости сказали ему красноречивее всяких слов, что тут предстоит приключение и мелодрама, – ничего такого Том от женщин не ожидал, хоть у миссис Браун и торчали над верхней губой усики, немножко похожие на усы какого-нибудь пирата. Еще через минуту он уже ее нагнал.
– Вы какая-то ужасно сердитая, миссис Браун, прямо бешеная!
– Ты еще не знаешь, что такое бешенство, мальчик.
