– – Осторожней с детьми. Вряд ли им полезно все это узнать.
– – Я буду осторожен.
– – А пока хватит об этом. Мне нужно приготовить обед. -- Она быстро встала и поднесла руки к лицу, потом посмотрела на них и на залитые солнцем окна. -- Дети сейчас придут.
– – Я не очень хочу есть.
– – Ты будешь есть, тебе нужны силы.
Она поспешила на кухню, оставив его одного в комнате. Занавески висели совершенно неподвижно, а над головой был лишь серый потолок и одинокая незажженная лам-почка -- будто луна за облаком. Он молчал. Он растер лицо обеими руками. Он встал, постоял в дверях столовой, вошел и механически сел за стол. Его руки сами легли на пустую белую скатерть.
– – Я думал весь день, -- сказал он. Она суетилась на кухне, гремя вилками и кастрюлями, чтобы прогнать настойчивую тишину.
– – Интересно, -- продолжал он, -- как надо укладывать тела -- вдоль или поперек, головами направо или налево? Мужчин и женщин вместе или отдельно? Детей в другую машину или со взрослыми? Собак тоже в особую машину или их оставлять? Интересно, сколько тел войдет в один кузов? Если класть друг на друга, ведь волей-неволей при-дется. Никак не могу рассчитать. Не получается. Сколько ни пробую, не выходит, невозможно сообразить, сколько тел войдет в один кузов…
Он все еще сидел в пустой комнате, когда с шумом распахнулась наружная дверь. Его сын и дочь ворвались, смеясь, увидели отца и остановились.
В кухонной двери стремительно появилась мать и, стоя на пороге, посмотрела на свою семью. Они видели ее лицо и слышали голос:
– – Садитесь, дети, садитесь! -- Она протянула к ним руку. -- Вы пришли как раз вовремя.
Пешеход
Перевод Нора Галь
Больше всего на свете Леонард Мид любил выйти в тишину, что туманным ноябрьским вечером, часам к восьми, окутывает город, и -- руки в карманы -шагать сквозь тишину по неровному асфальту тротуаров, стараясь не наступить на проросшую из трещин траву. Остановясь на перекрестке, он всматривался в длинные улицы, озарен-ные луной, и решал, в какую сторону пойти, -- а впрочем, невелика разница: ведь в этом мире, в лето от Рождества Христова две тысячи пятьдесят третье, он один или все равно что один; и наконец он решался, выбирал дорогу и шагал, и перед ним, точно дым сигары, клубился в мороз-ном воздухе пар его дыхания.
Иногда он шел так часами, отмеряя милю за милей, и возвращался только в полночь. На ходу он оглядывал дома и домики с темными окнами -- казалось, идешь по клад-бищу, и лишь изредка, точно светлячки, мерцают за окнами слабые, дрожащие отблески. Иное окно еще не завешено на ночь, и в глубине комнаты вдруг мелькнут на стене серые призраки; а другое окно еще не закрыли -- и из здания, похожего на склеп, послышатся шорохи и шепот.
Леонард Мид останавливался, склонял голову набок, и прислушивался, и смотрел, а потом неслышно шел дальше по бугристому тротуару. Давно уже он, отправляясь на вечернюю прогулку, предусмотрительно надевал туфли на мягкой подошве: начни он стучать каблуками, в каждом квартале все собаки станут встречать и провожать его ярост-ным лаем, и повсюду защелкают выключатели, и замаячат в окнах лица -- всю улицу спугнет он, одинокий путник, своей прогулкой в ранний ноябрьский вечер.
В этот вечер он направился на запад -- там, невидимое, лежало море. Такой был славный звонкий морозец, даже пощипывало нос, и в груди будто рождественская елка горела, при каждом вздохе то вспыхивали, то гасли холодные огоньки, и колкие ветки покрывал незримый снег. Приятно было слушать, как шуршат под мягкими подошвами осен-ние листья, и тихонько, неторопливо насвистывать сквозь зубы, и порой, подобрав сухой лист, при свете редких фона-рей всматриваться на ходу в узор тонких жилок, и вдыхать горьковатый запах увядания.
– – Эй, вы там, -- шептал он, проходя, каждому дому, -- что у вас нынче по четвертой программе, по седьмой, по девятой? Куда скачут ковбои? А из-за холма сейчас, конечно, подоспеет на выручку наша храбрая кавалерия?
Улица тянулась вдаль, безмолвная и пустынная, лишь его тень скользила по ней, словно тень ястреба над полями. Если закрыть глаза и стоять не шевелясь, почудится, будто тебя занесло в Аризону, в самое сердце зимней безжиз-ненной равнины, где не дохнет ветер и на тысячи миль не встретить человеческого жилья, и только русла пересохших рек -- безлюдные улицы -окружают тебя в твоем одино-честве.
– – А что теперь? -- спрашивал он у домов, бросив взгляд на ручные часы. -- Половина девятого? Самое время для дюжины отборных убийств? Или викторина? Эстрадное обо-зрение? Или вверх тормашками валится со сцены комик?
Что это -- в доме, побеленном луной, кто-то негромко засмеялся? Леонард Мид помедлил -- нет, больше ни звука, и он пошел дальше. Споткнулся -тротуар тут особенно неровный. Асфальта совсем не видно, все заросло цветами и травой. Десять лет он бродит вот так, то среди дня, то ночами, отшагал тысячи миль, но еще ни разу ему не по-встречался ни один пешеход, ни разу.
Он вышел на тройной перекресток, здесь в улицу вли-вались два шоссе, пересекавшие город; сейчас тут было тихо. Весь день по обоим шоссе с ревом мчались авто-мобили, без передышки работали бензоколонки, машины жужжали и гудели, словно тучи огромных жуков, тесня и обгоняя друг друга, фыркая облаками выхлопных газов, и неслись, неслись каждая к своей далекой цели. Но сейчас и эти магистрали тоже похожи на русла рек, обнаженные засу-хой, -каменное ложе молча стынет в лунном сиянии.
Он свернул в переулок, пора было возвращаться. До дому оставался всего лишь квартал, как вдруг из-за угла вылетела одинокая машина и его ослепил яркий сноп света. Он замер, словно ночная бабочка в луче фонаря, потом, как завороженный, двинулся на свет.
Металлический голос приказал:
– – Смирно! Ни с места! Ни шагу!
Он остановился.
– – Руки вверх!
– – Но… -- начал он.
– – Руки вверх! Будем стрелять!
Ясное дело -- полиция, редкостный, невероятный случай; ведь на весь город с тремя миллионами жителей осталась одна-единственная полицейская машина, не так ли? Еще год назад, в 2052-м -- в год выборов -- полицейские силы были сокращены, из трех машин осталась одна. Преступность все убывала; полиция стала не нужна, только эта единственная машина все кружила и кружила по пустынным улицам.
– – Имя? -- негромким металлическим голосом спросила полицейская машина; яркий свет фар слепил глаза, людей не разглядеть.
– – Леонард Мид, -- ответил он.
– – Громче!
– – Леонард Мид!
– – Род занятий?
– – Пожалуй, меня следует назвать писателем.
– – Без определенных занятий, -- словно про себя сказала полицейская машина. Луч света упирался ему в грудь, про-низывал насквозь, точно игла жука в коллекции.
– – Можно сказать и так, -- согласился Мид.
Он ничего не писал уже много лет. Журналы и книги никто больше не покупает. 'Все теперь замыкаются по вечерам в домах, подобных склепам', -подумал он, про-должая недавнюю игру воображения. Склепы тускло осве-щает отблеск телевизионных экранов, и люди сидят перед экранами, точно мертвецы; серые или разноцветные отсветы скользят по их лицам, но никогда не задевают душу.
– – Без определенных занятий, -- прошипел механический голос. -- Что вы делаете на улице?
– – Гуляю, -- сказал Леонард Мид.
