– – Гуляете?!
– – Да, просто гуляю, -- честно повторил он, но кровь отхлынула от лица.
– – Гуляете? Просто гуляете?
– – Да, сэр.
– – Где? Зачем?
– – Дышу воздухом. И смотрю.
– – Где живете?
– – Южная сторона, Сент-Джеймс-стрит, одиннадцать.
– – Но воздух есть и у вас в доме, мистер Мид? Конди-ционная установка есть?
– – Да.
– – А чтобы смотреть, есть телевизор?
– – Нет.
– – Нет? -- Молчание, только что-то потрескивает, и это -- как обвинение.
– – Вы женаты, мистер Мид?
– – Нет.
– – Не женат, -- произнес жесткий голос за слепящей по-лосой света.
Луна поднялась уже высоко и сияла среди звезд, дома стояли серые, молчаливые.
– – Ни одна женщина на меня не польстилась, -- с улыбкой сказал Леонард Мид.
– – Молчите, пока вас не спрашивают.
Леонард Мид ждал, холодная ночь обступала его.
– – Вы просто гуляли, мистер Мид?
– – Да.
– – Вы не объяснили, с какой целью.
– – Я объяснил: хотел подышать воздухом, поглядеть во-круг, просто пройтись.
– – Часто вы этим занимаетесь?
– – Каждый вечер, уже много лет.
Полицейская машина торчала посреди улицы, в ее радио-глотке что-то негромко гудело.
– – Что ж, мистер Мид, -- сказала она.
– – Это все? -- учтиво спросил Мид.
– – Да, -- ответил голос. -- Сюда. -- Что-то дохнуло, что-то щелкнуло. Задняя дверца машины распахнулась. -- Вле-зайте.
– – Погодите, ведь я ничего такого не сделал!
– – Влезайте.
– – Я протестую!
– – Ми-стер Мид!
И он пошел нетвердой походкой, будто вдруг захмелел. Проходя мимо лобового стекла, заглянул внутрь. Так и знал: никого ни на переднем сиденье, ни вообще в машине.
– – Влезайте.
Он взялся за дверцу и заглянул -- заднее сиденье по-мещалось в черном тесном ящике, это была узкая тюремная камера, забранная решеткой. Пахло сталью. Едко пахло дезинфекцией; все отдавало чрезмерной чистотой, жестко-стью, металлом. Здесь не было ничего мягкого.
– – Будь вы женаты, жена могла бы подтвердить ваше алиби, -- сказал железный голос. -- Но…
– – Куда вы меня повезете?
Машина словно засомневалась, послышалось слабое жуж-жание и щелчок, как будто где-то внутри механизм-инфор-матор выбросил пробитую отверстиями карточку и подста-вил ее взгляду электрических глаз.
– – В Психиатрический центр по исследованию атависти-ческих наклонностей.
Он вошел в клетку. Дверь бесшумно захлопнулась. Поли-цейская машина покатила по ночным улицам, освещая себе путь приглушенными огнями фар.
Через минуту показался дом, он был один такой на одной только улице во всем этом городе темных домов -- един-ственный дом, где зажжены были все электрические лампы и желтые квадраты окон празднично и жарко горели в хо-лодном сумраке ночи.
– – Вот он, мой дом, -- сказал Леонард Мид.
Никто ему не ответил.
Машина мчалась все дальше и дальше по улицам -- по каменным руслам пересохших рек, позади оставались пус-тынные мостовые и пустынные тротуары, и нигде в ледяной ноябрьской ночи больше ни звука, ни движения.
Убийца
Музыка сопровождала его по белым коридорам. Он прошел несколько дверей с надписями: на одной – 'Вальс веселой вдовы', на другой – 'Полуденный сон фавна', на третьей – 'Поцелуй меня еще раз'… Свернул в боковой коридор, и тут дробью барабанов, дребезжанием чугунков, кастрюль, ножей, вилок, словом, громом металла ему в уши ударил 'Танец с саблями'. Все это заглохло, как только он спешно вышел в вестибюль. Здесь завороженная Пятой симфонией Бетховена разместилась секретарша, она даже не заметила, когда он промелькнул у нее перед глазами.
Зазвенел наручный радиотелефон.
– Слушаю.
– Папа, это Ли. Не забудь вовремя прислать мне деньги.
– Ладно, сынок. Ладно. Я очень занят.
– Только не забудь, папа, – просил голос по радио, но его заглушила музыка из 'Ромео и Джульетты' Чайковского и заскользила по длинному коридору.
Психиатр шел по этому коридору, а он гудел, будто улей. Мелодии накладывались одна на другую. Стравинский соревновался с Бахом, Гайдн напрасно пытался выстоять против Рахманинова, Дюк Эллингтон расправлялся с Шубертом. Психиатр кивал секретаршам, которые мурлыкали себе под нос, и врачам, которые бодро насвистывали, спеша на работу. У себя в кабинете психиатр вместе со стенографисткой, тоже тихо напевающей, просмотрел кое-какие бумаги. Потом позвонил на верхний этаж капитану полиции. Через несколько минут вспыхнула красная лампочка, и откуда-то из-под потолка прозвучал голос:
– Арестованный доставлен в комнату номер девять.
Психиатр отомкнул двери камеры, вошел и услышал, как они клацнули позади.
– Убирайтесь прочь, – сказал арестованный, улыбаясь.
Его улыбка поразила психиатра. Такая жизнерадостная, приветливая и теплая, она будто осветила помещение. Рассвет в темном ущелье, полнолуние глубокой ночью – такой была эта улыбка. Голубые глаза спокойно сияли над ослепительно белой полоской зубов.
– Я пришел помочь вам, – сказал психиатр, хмурясь. Что-то в комнате было не так. Он почувствовал это, лишь только вошел. И сейчас с недоумением оглядывался вокруг. Арестованный засмеялся:
– Если вас удивляет, почему тут так тихо, то я только что разбил радио.
'Агрессивный', – подумал врач. Угадав его мысль, арестованный усмехнулся и успокоительно поднял руку:
– Нет, нет, я воюю только с шумными аппаратами.
На сером линолеуме были разбросаны обрывки проводов и детали настенного радиоприемника. Не обратив на это внимания и чувствуя на себе усмешку, будто тепло от рефлектора, психиатр сел напротив пациента в непривычной тишине, как бы предвещавшей бурю.
– Вы мистер Алберт Брок, который называет себя Убийцей?
Брок приветливо кивнул.
– Прежде чем мы начнем беседу… – Молниеносным движением Брок сорвал с запястья доктора радиотелефон, ухватил его зубами и стал разгрызать, а когда послышался треск, вернул аппарат
