Он остановил на мне взгляд, глаза его были такими темными, что казались почти черными в утреннем сумраке.
— Я помню, — тихо сказал он, сжав мои пальцы. — Что это — когда я касаюсь тебя, когда ты лежишь со мной.
— Я сказала, что не знаю.
— Я тоже не знал.
Улыбка его слегка поблекла, но не исчезла, а затаилась в уголках.
— И по–прежнему не знаю, — сказала я. — Но…
— Но это по–прежнему там, — закончил он за меня, и улыбка засветилась в его глазах. — Верно?
Так оно и было. Я по–прежнему ощущала его, как могла бы ощущать зажженную шашку динамита в непосредственной близости от себя, но характер нашей с ним связи претерпел изменение. Мы заснули как единая плоть, соединенные любовью ребенка, которого сделали, а проснулись как два человека, связанные чем–то другим.
— Да. Это… это ведь не только благодаря Брианне, как ты думаешь?
Нажим на мои пальцы усилился.
— Хочу ли я тебя только потому, что ты мать моего ребенка? — Джейми недоверчиво выгнул рыжую бровь. — Ну конечно же нет. Это не значит, что я не испытываю благодарности, — поспешно добавил он. — Но нет, дело не в этом.
Наклонив голову, Джейми внимательно присмотрелся ко мне. Солнце освещало его узкую переносицу и поблескивало на ресницах.
— Нет, — повторил он. — Думаю, что я мог бы разглядывать тебя часами, англичаночка, отмечать, в чем ты изменилась, а в чем осталась прежней. Примечать всякие мелочи вроде изгиба твоего подбородка, — он нежно коснулся упомянутой части моего лица, обхватил своей большой ладонью мой затылок и большим пальцем погладил мочку моего уха, — или ушей. Уж они–то не изменились. И твои волосы. Помнишь, я назвал тебя mo nighean donn? Моя каштановая головка.
Его голос звучал чуть громче шепота, пальцы перебирали мои кудри.
— Боюсь, в этом отношении перемены все же произошли. Седина меня пока что не одолела, но кое– где обычный светло–каштановый цвет моих волос приобрел более светлый, мягко–золотистый оттенок, а кое–где уже попадались и редкие серебристые прядки.
— Как буковое дерево в дождь, — сказал он с улыбкой и пригладил локон указательным пальцем, — и капли скатываются с листьев на кору.
Я в ответ погладила его бедро, касаясь длинного, тянущегося вниз шрама.
— Как жаль, что меня тогда не было, чтобы позаботиться о тебе, — печально сказала я. — Это было самое страшное в моей жизни — то, что я оставила тебя, зная… что тебя убьют.
Это слово мне удалось выговорить с превеликим трудом.
— В общем, я приложил к этому все возможные усилия, — произнес Джейми с кривой ухмылкой, вызвавшей у меня, невзирая на драматизм темы, невольный смешок. — И если не преуспел, то это не моя вина. — Он бесстрастно взглянул на проходивший по бедру длинный рубец. — Да и не того англичанина с багинетом.
Я приподнялась на локте и прищурилась, глядя на шрам.
— Это след от штыка?
— Ну да. Парень вспорол мне ногу штыком, а потом рана загноилась.
— Знаю, мы нашли журнал лорда Мелтона, который отпустил тебя домой с поля боя. Он думал, что ты не доберешься.
Моя рука сжала его колено, словно чтобы убедиться, что он на самом деле здесь и действительно жив.
Джейми хмыкнул.
— Вообще–то у него имелись на то все основания. Когда меня вытащили из повозки в Лаллиброхе, я был почти покойником.
При этом воспоминании его лицо помрачнело.
— Господи, порой мне снится та повозка, и я просыпаюсь среди ночи. Путь продолжался два дня, и меня бросало то в жар, то в холод, а иногда одновременно и то и другое. Я был завален сеном, оно кололо мне глаза, уши, протыкало рубашку. Повсюду, поедая меня заживо, скакали блохи, а с ногой на каждой колдобине творилось такое, что уж точно смерть показалась бы избавлением. Дорога к тому же была очень ухабистой, — задумчиво добавил он.
— Это ужасно, — проговорила я, осознавая, что данное слово совсем не подходит.
Джейми хмыкнул.
— Ага. Если мне и удалось выдержать, то лишь благодаря тому, что я все время воображал, как расквитаюсь с Мелтоном, попадись он снова па моем пути, за то, что он меня не расстрелял.
Я рассмеялась, и он посмотрел на меня с кривой улыбкой.
— Я смеюсь вовсе не потому, что мне смешно, — пояснила я. — Дело в том, что иначе мне было бы не удержать слез, а сейчас, когда все закончилось, плакать совсем не хочется.
— Понимаю.
Джейми стиснул мою руку. Я глубоко вздохнула.
— Я… я не оглядывалась назад. Хотя могла, наверное, раньше выяснить, что произошло.
Я закусила губу: это признание показалось предательством.
— Но это не значит, будто я пыталась… будто хотела… забыть. Я не могла забыть тебя, ты не должен так думать. Никогда. Но я…
— Да не изводи ты себя так, англичаночка, — перебил меня Джейми, нежно поглаживая мою руку. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Если на то пошло, я и сам стараюсь не оглядываться назад.
— Но случись мне оглянуться, — пробормотала я, уставившись вниз на гладкую зернистость полотна, — случись так, может быть, и наша встреча состоялась бы раньше.
Эти слова повисли в воздухе между нами как напоминание о горьких годах утраты и разлуки. Наконец Джейми глубоко вздохнул, взял меня за подбородок и приподнял мою голову, чтобы видеть лицо.
— Раньше, говоришь? Неужели ты оставила бы дочку без матери? И что было бы хорошего, вернись ты сразу после Куллодена, когда я не мог позаботиться о тебе и корил бы себя за то, что ты страдаешь из– за меня? А вдруг мне пришлось бы увидеть, как ты умираешь с голоду или от недуга, и знать, что убил тебя не кто иной, как я?
Джейми вопросительно поднял бровь, потом покачал головой.
— Нет. Я велел тебе уходить и сказал, чтобы ты забыла. Неужто я стал бы винить тебя за то, что ты меня послушалась, англичаночка? Ну уж нет!
— Но у нас могло бы быть больше времени! — возразила я. — Мы могли бы…
Он остановил меня, наклонившись и прикоснувшись губами к моим губам. Его рот был теплым и очень нежным, и лишь щетина на щеках и подбородке слегка царапала мне кожу.
Свет усиливался, делая ярче краски его лица. Оно отсвечивало бронзой, медная щетина вспыхивала искорками. У него вырвался глубокий вздох.
— Ну, могли бы. Но думать об этом не стоит. — Он заглянул мне в глаза и просто сказал: — Я не могу жить и оглядываться назад, англичаночка. Если у нас не будет ничего, кроме прошлой ночи и нынешнего утра, этого уже достаточно.
— Для меня — нет! — возразила я, и он рассмеялся.
— Да ты, смотрю, ненасытная!
— Да уж какая есть, — ответила я.
Напряжение спало, и это позволило мне вернуть свое внимание к шраму на его ноге, чтобы отвлечься от мучительных размышлений об утраченном времени и упущенных возможностях.
— Ты начал рассказывать мне о том, откуда он у тебя взялся.
— Ага.
Он слегка откинулся и, прищурившись, посмотрел на тонкую белую отметину, начинавшуюся в верхней части бедра.
