нарушать в том числе и это правило распорядка. Друзья решили, не откладывая это до Грузии или ближайшего ресторана, отпраздновать выписку легким вариантом застолья: принесли выпивку, закуску, чувствовали себя раскованно - это самое деликатное слово, каким можно назвать громовые раскаты хохота нескольких дюжих мужчин, их громкий южный говор. Тосты, поздравления - друзья режиссера не стеснялись, пировали от души. Но самым примечательным было другое: в празднестве участвовал лично проф. А.! Он — хозяин больницы - дополнял хор ликования друзей. Правда, украшал собой общество веселящихся не до самого позднего часа: в начале десятого вечера покинул оживленную компанию, оставив ее «довеселяться». Выздоровевший режиссер (кстати, очень милый человек, А.В. с ним несколько раз беседовал до операции, когда был ходячим больным) пошел проводить проф. А. до лестницы на первый этаж. Но, возвратившись в палату, вдруг схватился за сердце, покачнулся, упал... и умер! Никакие срочные меры не смогли вернуть его к жизни, а он был молод, около пятидесяти лет.
Кто оказался повинен в его смерти? Кто, прямо говоря, убил его? Да не кто иной, как проф. А.! Почему я обвиняю его? Есть основания: о слабом сердце режиссера говорила мне его сестра, об этом не мог не знать оперировавший его хирург, а им был проф. А. Как же разрешил он несвоевременные, точнее, преждевременные возлияния прямо в палате больного? Что помешало ему, ради самого больного, восстать против невежественного, небезопасного, с позиций медицины, торжества?! Ответ предельно прост: не он был хозяином положения. Грубо говоря, купленный на корню, утратил власть, смел только искательно улыбаться.
Деньги, взятка сгубили режиссера. Еще раньше они убили в проф. А. Человека и Врача.
А я-то ломала голову, отчего это Соболеву стали уделять внимание, по какой такой загадочной причине перестали вдруг причислять его к «капризным» больным, как терпели его и в самом деле каприз и упрямый отказ от пищи, безропотно заменяя ее бесчисленными «бутылочками» на капельнице? Ларчик открывался совсем просто: проф. А., я полагаю, струсил. Он понял, что еще и смерть Соболева может обернуться для его «тихой заводи» смерчем: то режиссер, то писатель! В уголовном, не дай Бог, расследовании фигура поэта Соболева могла разрастись и до заслуженно гигантских размеров (по надобности). И все это вкупе угрожало благополучию взяточников, превративших проктологическое отделение (о других не знаю) в проходной двор хотя состоятельных граждан. Много могло быть неприятностей...
Вот так, нежданно-негаданно, смерть несчастного режиссера обернулась спасением для поэта Ал. Соболева...
На его спасание, вернее, на спасение себя самих было брошено все. Его долечивал Страх в белом халате. Представьте себе, что мы целых две недели жили в двухместной палате - одни! Бесплатно. По прошествии этого срока, когда здоровье Александра Владимировича пошло на поправку, у нас появился первый сосед. О нем, возможно, и вовсе не стоило бы говорить, если бы он не заставил меня, нас обоих кое о чем призадуматься.
Леша, как он представился, мужчина лет сорока пяти, вел себя как ребенок, капризы которого обязаны исполнять все и немедленно. Он не в первый раз оказался в «коммерческой» палате. Кажется, около года назад его здесь прооперировали, теперь надо было что-то перепроверить. Сам собой он ничего не представлял, даже временно и не работал вовсе. Зато его супруга несла на себе груз обязанностей зав. производством одного из самых известных московских ресторанов. Соображаете, какой все подобранный народ и все из одной кассеты - из сферы торговли и общественного питания. Почему бы это? Оперировал Лешу, разумеется, кто? Да, сам проф. А. Вот и начнешь поневоле, словно в нечистотах, копаться в поисках ответа на вопрос: почему это профессор отвернулся от поэта Ал. Соболева?.. Додумайтесь, если охота.
Привыкшая, надо полагать, смело и умело распоряжаться в ресторане, зав. производством оного не меняла тона и в больнице. Глядя со стороны, можно было утверждать: и здесь ее слово — закон. Всесильная дама, помню, такими словами успокаивала свою хныкающую половину, повздорившую с врачом (Леша кричал на врача, тот что-то возражал, «альянс» даже не намечался, врач выскочил в сердцах из палаты): «Успокойся, Леша! А. завтра им даст!» Чувствуете? Она ни на минуту не сомневалась, что недоступный для Соболева профессор бросится в жаркий бой, защищая Лешу. В условном, незримом «поединке» за медицинское обслуживание ресторанная дама, конечно с туго набитым кошельком, одержала над автором «Бухенвальдского набата» блистательную победу. Профессор А. по моему слову никому ничего «не дал» бы! И сама я, в отличие от дамы из ресторана, вела себя с оглядкой, стараясь быть незаметной, стушевывалась, как могла. Самозакованность во имя спасения жизни Александра Владимировича, разве неясно? Только ради этого подставляла себя под удары, чтобы ни один из них не коснулся израненного тела и души моей родной «кошки» («кошки» — об этом потом).
А после Леши был Дото, грузин, литератор, как он представился. По совместительству - владелец то ли огромного мандаринового сада, то ли плантации. Уж не для нас ли был разыгран спектакль подготовки его к операции, в котором участвовал он сам, приставленный к нему врач К. и хирург С. Дото для чего-то заверил нас, что оперировать его будет тоже С. Мы к этому факту отнеслись вполне равнодушно: какое нам дело, кто его будет оперировать?
Без всякого интереса, с полнейшим безразличием - своих забот хватало - смотрели мы, как под личным контролем хирурга С. Дото готовится к операции. И лишь тогда, когда его увезли на каталке в операционную, кто-то из любопытных больных, уже ходячих, сообщил, что к операционному столу встал Сам.
Не понимаю, зачем врачам - людям взрослым - понадобились все эти предоперационные уловки и ухищрения, адресованное нам дешевое представление - червячная возня? Разве что у проф. А. зашевелилось внезапно им же самим полузадушенное чувство совести, неловкости перед Соболевым? Так думала я тогда и, как станет ясно чуть ниже, - ошибалась.
Поразмышляйте и догадайтесь сами, какими путями попал в операционную именно этой больницы и опять же в руки проф. А. некий житель Грузии по имени Имери, торговый работник (очередные соседи по палате заполняли «анкету» без наших понуканий, добровольно и с хвастовством). Хвала Всевышнему, что поместили его в нашу палату за три дня до выписки Александра Владимировича, не то он доконал бы нас обоих. Сопровождавшие его в Москву жена и сын устроили в палате подобие временной стоянки цыганского кочевья: что-то поставили, что-то, как им удобно, повесили, что-то разостлали на полу - чувствовали себя, я вспоминала ресторанную даму, так же привольно.
Существуют ли на свете хирургические отделения, где на полу, возле коек в палатах - пространство- то небольшое, даже весьма ограниченное - находятся днем посторонние люди с улицы, они же ночуют здесь на собственных узлах и чемоданах, в верхней одежде и обуви?! И если таковых нет в природе сегодня, то в декабре 1983 г., в н-ской столичной больнице такое отделение было, жило, функционировало - запакощенная станция в захолустье, переполненная людьми и поклажей... В этой, без прикрас, вокзальной обстановке я опасалась самой прозаической заразы от какого-то тряпья, засаленных телогреек и грязных сапог...
Как, чем можно объяснить, что такую «стерильную» обстановку создали в палате, где лежал поэт Ал. Соболев? Не иначе как в знак подчеркнутого к нему уважения. И в доказательство собственного, самих высоких медиков, свинства.
День нашего освобождения из больничной неволи трудно стереть из памяти. По многим причинам. Я покидала это заведение со смешанным чувством избавления и неуверенности. Избавления, во-первых, от недуга, во-вторых, от вынужденного общения с неприятными людьми. Неуверенность вселяло и будущее: вне больницы вся ответственность за окончательное выхаживание Александра Владимировича, за поддерживание его «в форме» ложилась на меня, только на меня лично. А я не была подготовлена к специфическому уходу за таким больным, очень удивлялась, почему же врачи медлят с, казалось бы, нужнейшими инструкциями, почему все еще не напичкали меня разного рода наставлениями - по режиму, диете, уходу? Я, например, не знала, сколько теперь мы можем гулять, сколь велики по расстоянию могут быть прогулки. Ежедневно, реже? Чего не следует делать? Врачи, по сложившейся привычке, помалкивали. И тревога за наше будущее следовала за мной по пятам. Что оставалось делать? Если Магомет не идет к горе... Я достала блокнот и села за составление вопросника, который решила предложить зав. проктологическим отделением. Вопросов набралось, хорошо помню, девятнадцать. Я пошла к С. Он меня принял сразу, даже без каких-либо отговорок, ссылок на занятость. Это удивило, так как было непривычно. Не переставала я удивляться и во время нашей беседы, беседы без эмоций. Так человек работает с