кажется, многие люди сталкиваются с подобными трудностями, причем происходит это в любом возрасте. — Слова Кэролайн Мастерс звучали медленно и отчетливо, как будто для того, чтобы Линдси непременно услышала ее. — За почти двадцать лет работы адвокатом и теперь судьей я близко соприкасалась с проблемами виновности и невиновности — как моральными, так и правовыми. Из всех людей, имеющих отношение к гибели Лауры Чейз, вы, как мне кажется, пострадали больше всех, хотя виноваты менее других. Не судите себя строго.
В глазах Линдси Колдуэлл было удивление. Неожиданно Кэролайн встала, протянула руку:
— Удачи вам, мисс Колдуэлл.
Актриса пожала ей руку.
— Удачи и вам, — тихо сказала она. — Спасибо.
Судья Мастерс вызвала своего помощника. Не прошло и минуты, как Линдси и Терри, сопровождаемые двумя бейлифами[37], спускались в грузовом лифте, думая каждая о своем. Наконец Линдси повернулась к Терри:
— Вы хорошо действовали, Терри. Она, как мне кажется, собиралась вынести решение не в вашу пользу.
— Мне тоже так кажется.
Они оказались в подземном гараже. Черный лимузин актрисы с непрозрачными стеклами был припаркован у лифта. Бейлифы, повернувшись, ушли, шофер Линдси Колдуэлл ждал по другую сторону автомобиля.
— Похоже, — улыбнулась Линдси, — я уеду, как приехала, — анонимно. Такое счастье не часто выпадает.
После небольшой паузы Терри произнесла:
— Не знаю, как вас благодарить.
— Не нужно меня благодарить, я это не ради вас сделала. У меня на самом деле не было выбора.
Терри посмотрела ей в глаза:
— По крайней мере, Кэролайн Мастерс старалась сделать все это терпимее. Больше чем когда-либо, я готова восхищаться ею.
— Ею можно восхищаться — она замечательная женщина. — Линдси помолчала, потом добавила тихо: — Но я думаю, здесь что-то еще — связанное с какими-то особыми чувствами. Что-то глубоко личное.
Прежде чем Терри смогла спросить о чем-либо, Линдси Колдуэлл коснулась ее плеча:
— Желаю вам всего хорошего.
И исчезла в лимузине. Терри смотрела, как он вырулил к выездному пандусу и исчез — черный лимузин с невидимым пассажиром.
2
Кристофер Пэйджит наливал в бокал Марии Карелли красное вино.
— Мне кажется, ты любишь кьянти.
— Любила еще до того, как мы с тобой познакомились. — Ее голос звучал сухо. — Но особенно оценила его, живя в Риме.
Пэйджит уловил в замечании горестный оттенок, в котором смешались: гордость за то, чего ей удалось достичь, и страх, что может наступить время, когда, вспоминая Рим, она будет думать о том, что никогда больше не увидит его.
Пэйджит поднял бокал с вином:
— За Рим.
Слегка улыбнувшись, Мария коснулась его бокала своим.
— За Рим, — подхватила она. — И за то, чтобы завтра повезло.
Воскресным вечером они сидели в библиотеке Пэйджита. Был на исходе четвертый, и последний, день репетиций выступления Марии. Первые два дня они устраняли ошибки и сомнительные места, тщательно проработали ее показания Монку, составляли, исправляли, сокращали словесные формулировки ответов. Уик-энд Пэйджит посвятил репетиции допроса.
И вот теперь, когда на улице стемнело, работа была закончена.
— Ты хорошо поработала, — сказал он. — Единственное, что от тебя теперь требуется, — сохранять настороженность и спокойствие.
Улыбка Марии стала ироничной.
— Настороженность и спокойствие, — повторила она. — Чего проще! И как раз то, что требуется от настоящего убийцы.
Пэйджиту была ясна подоплека высказывания: это была колкость умной женщины, от которой правды не ждут и в правдивость которой не верят. Он подумал о том, что по-настоящему жутко было бы услышать от нее жалобу — в завуалированной форме, со скрываемой горечью — на то, что Шарп — а возможно, и Пэйджит — верит в ее способность убить.
— Думаю, Кэролайн достаточно подготовлена к твоему выступлению, — произнес он наконец. — Допустит она публичное выступление Раппапорт и Колдуэлл или нет, но они произвели на нее впечатление. А это значит, что судья Мастерс думает теперь больше о том, кто таков Ренсом, чем о том, кто есть ты.
И, конечно же, мне хотелось бы знать, кто есть ты, подумал Пэйджит. Но не сказал об этом вслух: факт лжесвидетельства Марии не обсуждался, они смотрели на него как на проблему профессиональную, а не моральную; кроме того, и тот, и другая относились друг к другу со всей возможной предупредительностью. После четырех дней совместной работы Пэйджит твердо усвоил две вещи: Мария обладает хорошей реакцией и у нее по-прежнему очень высокая самодисциплина.
Как в контрапункте[38], ее лицо появилось на экране телевизора, стоявшего в углу: вначале ее показали молодой свидетельницей на сенатских слушаниях, потом — женщиной, обвиняемой в убийстве.
— Завтра утром, — послышался голос за кадром, — для Марии Карелли наступит самый критический момент процесса, а может быть, и всей жизни. Момент, когда она будет давать показания.
Мария взглянула на экран, потом на Пэйджита:
— Не беспокойся. Я не провалюсь. Что бы ты ни думал обо мне, ты не можешь не знать, что это так.
Это было преподнесено как простая констатация факта, но в тоне голоса Марии Пэйджит ощутил сталь.
— Марни Шарп нельзя недооценивать, — напомнил он.
Мария вытянула ноги.
— Я изучала ее, Крис. Знаю, чего от нее ждать.
Пэйджиту было совсем не трудно представить себе, как Мария, подавив в себе все эмоции, хладнокровно анализирует характер и поступки Шарп, занятой своим делом. А дело это — добиться предъявления Марии обвинения в убийстве, посему Мария была настроена весьма решительно.
— Я уверен, — заметил он, — что каждый выверт Марни рассчитан на то, чтобы воздействовать на твою психику.
— Эта так. — Голос Марии сделался холоден. — Но я не поддамся ей.
— Я в тебе уверен.
В ее взгляде снова появилась ирония:
— Да? Это я могу допустить.
Пэйджит улыбнулся. Уверен он был только в решительности Марии и скептически относился к тому, что можно не беспокоиться по поводу ее виновности. Ему хотелось прокрутить свою жизнь, как видеоленту, попасть в тот момент, когда ее выступление уже позади, защита была успешной и удалось уберечь Карло от
