окликнул Кандидо, шедшего впереди: — Кандидо! Кандидо! — И тот обернулся, и Вис попросил, чтобы он провел их в церковь, тот удивился: в церковь? А Бофаруль сказал, что это прекрасная мысль, что ему тоже интересно на нее взглянуть, и Кандидо воскликнул: но, черт побери! Кандида спросила: в какую церковь? Ну, в главную, ответил Вис, а Кандида переспросила: в церковь Успения? Вис сказал: почему бы нет, — и все направились к церкви.
Вису необходимо было поговорить с Бла. Прежде всего чтобы понять самому. Когда Бла его внимательно слушала, он благодаря ее вниманию лучше слышал сам себя, как бы через нее, и лучше себя понимал. Как будто становился умней. Может, и на самом деле было так. Когда она вся обращалась в слух. Для него это было стимулом, приглашением к доверительной беседе.
— Мы как будто прилетели сюда прямо из нашей мансарды, — сказал он, — на каком-то старом аэропланишке, ветхом и громоздком. По воздуху, над облаками. — Затем, остановившись и помолчав, добавил: — В Испанию. Это невообразимо. Неимоверно. В прошлое. На поиск персонажей Персонажей, существование которых во плоти трудно себе представить. Оказывается, они существуют. Они живые люди. На кассетах я увезу, как воришка, чудо всех затаившихся голосов, какие только смогу записать. Чудо голосов, в которых дремлет прошлое какой-нибудь женщины или какого-нибудь мужчины. И вот… Сейчас я тебе расскажу о немного прихрамывающем незнакомце. Кого я, собственно, ищу? Что я ищу? Какие ужасы, какие надежды? Чей вчерашний день? Все нити так запутаны в этом клубке, я не могу его распутать. Посмотри на Кандидо. Хотя бы. Бофаруль считает, что он готовый персонаж. Как завершенный, готовый персонаж. И ему неожиданно понадобилось приехать сюда из Валенсии, в тот же самый день, что и нам. Потому что
— Кандида? — удивилась Бла.
— Вчера я слышал, как она рассказывала об этом в машине. Один ее брат воевал в батальоне имени Гарибальди, погиб при форсировании Эбро. Другой был расстрелян. За это она получила двадцать лет тюрьмы, по десять за каждого.
— Кандида? Двадцать лет?
— Потом скостили — дали, кажется, шесть лет и один день, что-то вроде этого. Запутанный клубок. Они сами пробираются на ощупь во тьме прошлого. Живые вспоминают. А мертвые… Помнят ли мертвые?
— Говори потише, — сказала Бла.
— Хорошо. Так вот — ничего особенного. Мертвые живут. Они знали друг друга, когда были живыми людьми. Встречались на праздниках в Вильякаррильо, Вильянуэва-дель-Арсобиспо, Кастельяре, Сориуэле, Беа-дель-Сегура. И на ярмарках. И на войне. И здесь, на кладбище. Вспомни расстрелы, которые видел Морено. Которые видели мы! Сколько еще мертвецов на одном только этом кладбище?
Помолчав, Бла сказала:
— От этого вопроса мороз по коже.
— В этом клубке нить тянется бесконечно, концов не найти.
Они подходили к церкви узкими улочками, ее уже было видно. Колокольня, угол главного фасада. От каменной громады во все стороны расходятся довольно крутые улицы. Одна такая крутая, что выбили ступеньки. По этим ступенькам в детстве вместе со взрослыми бежал Кандидо. Отец привез его в Вильякаррильо. В семнадцатом или в восемнадцатом году? Вис забыл в каком, вот они повернули за угол, Виса интересовал главный вход. Нетрудно представить себе, какая тут была давка, неразбериха, потому что гражданская гвардия выехала на конях и принялась раздавать саблями направо и налево удары плашмя, всадники остались внизу, а народ бежал вверх по ступенькам к церкви, а лошадям по ступенькам — сама понимаешь, а люди бежали, ты только представь себе, какая давка, Вис сам плохо представлял себе эту картину, потому что уже подошел к главному входу, увидел сбоку темную доску и на ней список, не стал даже считать, но почувствовал легкий озноб и сказал:
— Я так и думал, — и сам удивился, сколько неожиданного может скрываться даже в том, чего ожидаешь, и попросил Бла: — Сосчитай, — и оба стали считать про себя, возможно, он даже закончил счет быстрей, чем она.
— Сорок восемь, — сказала наконец Бла.
— Сорок восемь, — подтвердил Вис, придавленный этой цифрой, и вошел в церковь, горестно покачивая головой.
В полутьме нефа он понемногу стал различать окружающие предметы и свыкаться с пережитым разочарованием, которое внезапно вылилось в такую фразу:
— Нам нужна демократия мертвых.
Он пробуждался в полутьме, захлебываясь тоской и отчаянно барахтаясь в ней. И повторил самому себе:
— Демократия мертвых.
Ничего другого он сказать не мог. Им овладело какое-то ужасное чувство, он натыкался на слова, как на деревянные колодки, не знал, что с ними делать, и молча прохаживался по нефу (Вис догадывался, что Бла специально увела Бофаруля в другой придел церкви, чтобы оставить его одного, они там смотрели вверх и толковали об арках, сводах и витражах), и вдруг у него вырвалось:
— Дерьмо! — Он сам не знал, что хотел этим сказать, как дети, которые повторяют слова по созвучию с другими, уже знакомыми. — Ну и дерьмо! — И еще добавил: — Гроша ломаного не стоит, кто бы там что ни говорил. — И тут ему показалось, что среди его сомнений и терзаний мелькнул луч света, и он заговорил сам с собой: — Страна, которая делает различие между своими мертвыми, обречена на гибель. Переносить ненависть за черту смерти — значит окрашивать смертью жизнь. Надо научиться не убивать, сохранять чистоту не обагренных кровью рук, беречь эту чистоту как святыню. Убить так легко, а надо, чтобы это было невозможно. Каждый должен усвоить, что убить — не под горячую руку, разумеется, не в бою — все равно что умереть.
Посмотрев без предвзятости, взяв быка за рога, Вис обнаружил, что ему жаль погибших правых, вернее, их жаль ему вдвойне: во-первых, это погибшие испанцы, во-вторых, смерть они приняли от левых, к которым принадлежал и он сам. Он страдал за душу народа, исполненную ужаса перед той трагедией, которая раскидала по полям Испании горы трупов. Он взял за рога иберийского быка, неукротимого и своенравного, который то играет, то запросто выпустит кишки и тебе. И, как ни странно, Виса это успокоило, помогло понять, что нам нужна демократия мертвых, чтобы создать демократию живых, не забывая, однако, то, что забыть нельзя. Это справедливо, потому что любой мертвый — это все мертвые, — вот почему он хочет оживить несколько историй, а не приплюсовывать к цифрам нули, — когда речь идет о смертях, учет ведется строгий, и за счет количества может пострадать качество этих самых историй.
Теперь, когда он успокоился, одиночество перестало быть для него необходимым, и ему стало приятно слушать, что говорит Бофаруль, а тот, держа шляпу в руке и рассуждая о смешении стилей и эпох, указывал на колонны и своды, и церковь по мановению руки обретала легкость и возносилась вверх, к небу. Это нетрудно понять, если посмотришь вверх, откуда падает свет, смягченный и как бы затуманенный витражами. Когда вышли из церкви, Кандида ждала у дверей, Кандидо курил, нервно прохаживаясь по тротуару напротив, — Бофаруль, видимо не заметивший темной доски, когда входил в церковь, теперь подошел к ней и стал читать. Или считать. Вис сказал:
— Сорок восемь, — и вышел на улицу.
Все пятеро шли теперь вместе, и Бофаруль обратился к Кандидо:
— Извини, но я насчитал в этом списке сорок восемь имен. А ведь ты говорил, что здесь только троих…
— Да, — ответил Кандидо, — в нашем городке троих. Остальные погибли не здесь. Их отправили в Хаэн, а из Хаэна повезли в Мадрид. На поезде. Только до Мадрида они не доехали.
Бофаруль и все остальные молчали.
— Черт побери, я правду говорю. Больше ничего о них я не знаю.
— Они все были из Вильякаррильо? — спросил Бофаруль.
— Я не знаю, не знаю, — ответил Кандидо.
