Три песеты прошлого

мужестве Хасинто (которое отметила и Мерседес), о том, как стойко он держался (это очень важно: как человек держался в последний, неповторимый час своей жизни: …мой сын от письма оторвался/и вышел ко мне тотчас), когда она его увидела; о прощании при неизбежных лицах (сержанта, священника, коменданта тюрьмы, охранника) — все это здесь описано. А также возвращение Филомены в свою тюрьму, ее горе, надежда найти утешение в Росарито, дочери Хасинто…

Трагический романс о “вести роковой”, весьма примитивный по форме (рифмы зачастую наивны или натянуты, размер нарушается, но структура строфы довольно постоянная), такие романсы хороши для слепых певцов:

Он вышел ко мне спокойный,
ведь он невиновен был[50],
он даже не мог подумать,
что могут его казнить.
И как же я горевала,
услыхав роковую весть,
что сына, мою кровинку,
ведут от меня на смерть.

Вис понимал, что судьба послала ему сочинение не очень высоких литературных достоинств, но сознавал в то же время, что в стихах есть одно немалое достоинство: это самое настоящее народное творчество, фольклор.

Хасинто попросил, чтобы мать навестила его, и хоть сердце ее разбито, но,

долг матери исполняя,
на встречу с ним я пришла,
чтобы любимого сына
увидеть в последний раз.
Когда из тюрьмы[51] я вышла,
безутешная в скорби своей,
зашла сначала в часовню[52]
и там…

Вис невольно вспомнил, какие холода бывают в тех краях в декабре, и подумал, что холод смертного приговора в то утро шестого декабря пробрал Филомену до костей (хоть она об этом и не написала).

Спросила я у сержанта:
— Где сын мой, кровинка моя?
И мне ответил священник:
— Сеньора, пройдите сюда,
он там, он сидит под стражей[53]…

А вот место, где Филомена рассказывает, что, когда она вошла, Хасинто писал:

Мой сын от письма оторвался
и вышел ко мне тотчас
и мне сказал с улыбкой:
— Не плачь, родная, не плачь
о том, что час уже близок,
моей казни печальный час.

Хасинто писал “строчки”, которые предназначал, как привет, своим шуринам. Как? Братьям Мерседес, которые много лет и слышать не хотели о его сватовстве? Вис был уверен в этом. Возможно, шуринов у него было больше (это лишь предположение, точными сведениями Вис не располагал), он немного слышал лишь о двух братьях Мерседес: Габриэле и Диего. И не только из рассказов о помолвке, но больше из-за того (и это была одна из тех историй, которые ради сохранения целостности истории Мерседес не были включены в запись интервью), что оба сидели в тюрьме, причем Диего был приговорен к смерти (и подвергся истязаниям: “кто отнял здоровье у моего брата? Его били палками”). И Вис пришел к логическому выводу, что адресатами предсмертной записки Хасинто были именно эти братья, бывшие “враги”, а теперь его товарищи. Дальше текст гласил:

Печально меня обнимая,
спокойно держался он…

А следующая строчка, начинавшая новое четверостишие, была последней на странице и в рамку фотокопии не попала. Возможно, она кончалась словами: …не сты-, потому что первая строка на следующей странице начиналась:

…дись моей казни,
преступником не был я.
Только за верность идее
они осудили…[54]

Затем Филомена спрашивала Хасинто, распорядился ли он по дому. Разумеется, Хасинто это сделал, но, так как в девять меня расстреляют (по словам Мерседес, это произошло в девять тридцать), он опасался, что не сможет поцеловать свою дочь. Мать и сын сливаются в прощальном объятии, которое повторится трижды с неизбежными “всегда” и “никогда”, свивающимися в растреклятый узел отчаяния:

— Прощай, сыночек, навеки.
— Нам больше не свидеться, мать,
вовеки на этом свете.

Он умрет, говорит Филомена, но на свете останется его дочь, которой она посвятит свою жизнь. Оба без слов понимают, что время на исходе, в такие минуты его всегда не хватает, оно бежит стремительно и