незаметно, впрочем, нет, о нем напоминает сержант:
Сержант мне сказал: уходите, скорей уходите, сеньора, вы у нас отнимаете время, час казни наступит скоро. Филомена не пролила ни слезинки (пока что), а сержант все свое:
— Сколько вам повторять, сеньора, так поступать не годится, у других тоже есть родные, они тоже хотят проститься. И тут Хасинто показал себя именно таким, каким его описывала Мерседес:
Тогда сыночек сказал мне: — А теперь уходи, моя мать, мы с тобою уже простились, ни прибавить к тому, ни отнять. Тут опять сцена прощания:
И мы с ним расцеловались, и наши сердца сгорели. — Прощай навсегда, сыночек. — Прощай, родная, навеки. — Прощай навсегда, сыночек, не заживет в моем сердце эта рана вовеки. Вот Филомена уже уходит, но, оглянувшись, видит крестьян, они все смотрят на нее с грустью; возвращается и обнимает всех по очереди (как потом сделает и Мерседес). И конечно, тут же и Хасинто, и… мать, смертельно раненная смертью сына, кричат еще и еще раз свое:
— Еще поцелуй, сыночек, ведь эта разлука — навеки. — Прощай навсегда, родная. — Нет, сынок, до свиданья — мы свидимся на том свете. Наконец она уходит. В сопровождении сержанта
вошла я в комендатуру, и мне комендант сказал: — Замолчите скорей, сеньора, — но я слез унять не могла. И сержант повторил мне: — Сеньора, хватит слез[55] , не будь ваш сын преступник, он не был бы казнен. А я ему отвечала: — Мой сын не убил никого. И лишь за верность идеям трусы казнят его. Она теряет сознание, падает, снова поднимается, бредет по улице к своей тюрьме:
Я ухожу оттуда,
возвращаюсь к своей тюрьме я,
и подруги по заключению
обнимают меня все вместе,
а я говорю безутешно:
— Нет от горя мне исцеленья.
Ей видится мучительная сцена расстрела:
И сын мой упал на землю, а меня сотни пуль пронзили. Филомена ищет утешения в мыслях о внучке:
Мне одно осталось на свете — от любимого сыт росточек, его дочка, малый младенец. Я взращу ее, словно цветик, словно цветик садовый, нежный. И вновь взрыв отчаяния при мысли о смерти Хасинто, андалузская мать осыпает сына цветами:
Охапка лилий, ворох гвоздик — мой сын Хасинто Наварра. 
