случались у Пэрста-Капсулы посетители. ('А Тысла женщиной пахла или нет?' - подумалось вдруг Шеврикуке. Он не помнил этого. Да и запахи Тыслы могли быть пересилены запахами свирепого Потомка Мульду.) Пэрст-Капсула открыл глаза. В них не было малярийного блеска и неразумия. Тревога Шеврикуки утихла. Успокоенный, он мог высказать Пэрсту-Капсуле и досады. Досадовать, впрочем, он должен был и на самого себя. Без его согласия, без его ведома, но при его пренебрежении к присмотру за неприкасаемостью территории в его подъезды проникали не учуянные им посетители и была доставлена мебель вместе с верблюжьими и ковровыми предметами быта. Пэрст-Капсула обживался! А он обязан был испросить хотя бы разрешения Шеврикуки на допуск в получердачье визитеров и на мебельное усовершенствование жизни. Впрочем, Шеврикука поднимался в получердачье не ради досад и разносов. - А, это вы, Шеврикука... - пробормотал Пэрст-Капсула. И он закрыл глаза. Оправдываться он, похоже, не собирался. - Да, это я, - подтвердил Шеврикука. И более он не знал, что сказать. - Сигаретами пахнет? - спросил Пэрст-Капсула. - 'Кэмелом', - сказал Шеврикука. - Просил же не курить, - проворчал Пэрст. - Тем более 'Кэмел'. Он же поддельный... - Ну, не знаю... - растерянно произнес Шеврикука. Будто бы он и курил, будто бы он был перед Пэрстом-Капсулой виноватый и ему уготовили разнос. И Шеврикука, сам к тому не стремясь, стал тереть об пол ботинки, дабы не запачкать ковровую дорожку. - Я почему пришел... - начал было Шеврикука. - Мне ведомо, - оборвал его Пэрст-Капсула. - Что ведомо? - нахмурился Шеврикука. - Не для того вы пришли, чтобы отчитать меня и вышвырнуть мебель, - сказал Пэрст-Капсула. - А для того, чтобы узнать, не прекратился ли я вовсе, и, если нет, поинтересоваться, не нуждаюсь ли я в какой-либо помощи. - Ну и... - чуть ли не обиженно произнес Шеврикука. - Мне холодно, - Пэрст-Капсула снова поднял веки. - Мне холодно. Протяните мне головной убор. Он в тумбочке. Шеврикука приоткрыл дверцу тумбочки - одной, видно, со шкафом казенно-сиротской судьбы, но фартового происхождения. В пустоте ее, не имея соседей, лежал головной убор. Или стоял. Шеврикуке сразу же пришли на память звездочеты, венецианские весельчаки пульчинеллы, а еще и железные дровосеки. Конус с козырьком головного убора Пэрста-Капсулы был недолгий, мастерили его (или отливали, или отжимали пресс-формой) из жесткого темно-коричневого материала, снабдив для удобства ношения наушниками и ремешком с кнопками. А может быть, наушникам и кнопкам назначено было служить приемниками и передатчиками звуковых волн и мысленных образов ('Предположение на уровне линейного существа, - представилась Шеврикуке усмешка Бордюра. - То есть на моем уровне...') - Вот, держи, пожалуйста, - Шеврикука протянул Пэрсту-Капсуле конус с козырьком. - Наденьте на меня, - сказал Пэрст-Капсула. - И застегните ремешок под подбородком. То ли он оценил взгляд Шеврикуки, то ли вспомнил его 'пожалуйста', но добавил все же: - Будьте добры. Защелкнув кнопки, Шеврикука, будто дядькой-наставником готовя новичка в небесное странствие, проверил, надежным ли вышло сцепление, и заметил: - Вроде бы нормально. - И сразу же спросил: - Лихорадка-то более не бьет? - Меня не била лихорадка, - решительно заявил Пэрст-Капсула и даже голову попытался приподнять, будто бы в намерении возмутиться или протестовать. Меня никогда не била лихорадка! Меня не может бить никакая лихорадка! - Ну, не била и не била, - сказал Шеврикука. - Ну, не может, значит, не может, успокойся... - Меня не может бить никакая лихорадка... - бормотал Пэрст-Капсула, слабея и закрывая глаза. 'А кого может?' - хотел было спросить Шеврикука. Но не спросил. Знал кого. И предполагал, что ответил бы ему подселенец. Месяца полтора назад, в самую жару, вспомнилось Шеврикуке, заведение бурок, какие хороши на полярниках, Пэрст объяснял тем, что у него мерзнут ноги. Объяснение это Шеврикуке показалось тогда мечтательским. Но, может, и мерзли. Сейчас что мерзнет у Пэрста? Голова, коей понадобился убор? Или вся суть полуфабриката, чье томление, увы, не было дано прочувствовать Шеврикуке? - Не надо, Шеврикука, не надо... - пробормотал Пэрст-Капсула. - Не надо сейчас... Сейчас у вас не выйдет... Следует обождать и пересидеть... И я не могу... Я не возобновлен... Лишь при сословных или исторических необходимостях... А сейчас... От синего поворота третья клеть... А бирюзового камня на рукояти чаши там нет... Нет!.. Оставьте пока, Шеврикука... - Что?! - воскликнул Шеврикука. - Что? - приподнялся на локтях Пэрст-Капсула. И было очевидно, бред или дремота его оборвались, а пребывает он в ясностях мыслей. - Что с Мельниковым и Клементьевой? - спросил Пэрст-Капсула требовательно, будто недовольный тем, что Шеврикука вовремя не представил ему отчета. - С кем? - удивился Шеврикука. - С Мельниковым и Клементьевой. - Это с какой Клементьевой? - С той, что из Департамента Шмелей. - Ax, с этой... С Леночкой... - вспомнил Шеврикука. - Мне мало что о них известно. Мельникова я иногда встречаю во дворе. А про Леночку... Хорошо, я разузнаю про Мельникова... - Существенно, что у них двоих! У них вместе! Вы поняли меня! Узнайте! - В голосе Пэрста-Капсулы был каприз повелителя. - Но... - замялся Шеврикука. - Идите! - Рука Пэрста-Капсулы властно указала вниз. - Узнайте! Тут же глаза его закрылись, голова упала на лежанку. Спасибо Шеврикуке: верно сцепленные кнопки ремешка не дали скатиться на пол конусу с козырьком. Задерживаться сиделкой при обессилевшем подселенце Шеврикука не посчитал нужным и поспешил удалиться из получердачья. Одной из причин этой поспешности была такая. Уже при разговоре о лихорадках Шеврикука ощутил, что к нему пробивается чей-то мысленный (или чувственный?) вызов, но пробиться не может. Неизвестно, какие своеобычные поля способны были возникать вблизи Пэрста- Капсулы и чему они становились проводниками, а чему препятствием. Их следовало покинуть. А сигналы и отклики на свой сигнал он ждал. Стало быть, волнует полуфабриката (именующего себя полуфабрикатом) лирическое расположение и нерасположение душ кандидата наук и гения Мити Мельникова и музыковеда Леночки Клементьевой, исследовавшей в Департаменте мелодии полетов шмелей, серенады и трудовые песни стрекоз. Отчасти, признавался некогда Пэрст, он произведение лаборатории Мити Мельникова. Тема работы - проблемы энергетического развития судеб (трансбиологические). ПЭРСТ. Полуфаб, признавался опять же подселенец, промежуточная стадия, недосотворенный. Или не так сотворенный и брошенный. А не сотрудничала ли в ту пору в лаборатории своего же Департамента чудесницей и Леночка Клементьева? Даже если не сотрудничала, то наверняка заходила в лабораторию и рассеивала внимание ее гениального заведующего. Но, может, заведующий ее и не замечал. В застолье прощального бала по поводу разгона Департамента Шмелей, вспомнилось Шеврикуке, Леночка не сводила с Мельникова черных глазищ, восторженных и жалеющих, и все видели, что она влюблена. И на смотринах дома на Покровке в смутных своих хождениях при общей перепалке Шеврикука наткнулся на рыдавшую перед зеркальной створкой Леночку. По причине хрупкости, белизны щек и плечей ее назначили привидением. Она согласилась исключительно из любви к Мите Мельникову. И оконфузилась. Но из-за любви к Мите. А тот, похоже, этой любви не замечал... Не существуют ли какие связи между энергетическими истощениями Пэрста-Капсулы, томлением всей его сути и состоянием душ заведующего лабораторией и специалистки по биомузыке? Мысль, конечно, дурная. В ней упрощения ('линейного существа...'). Но Шеврикуке разузнать о том, что и как нынче у собственного квартиросъемщика Мельникова и мечтательно-влюбленной Леночки, следовало. И самому интересно. И прихворавший просил. Просил. Повелевал! Вот ведь как получилось. И нельзя сказать, чтобы каприз повелителя ('Идите!.. Узнайте! Идите!') доставил Шеврикуке приятности. Но не бывал ли он сам именно таким капризным повелителем в прежних случаях их отношений с Пэрстом- Капсулой? Бывал. И если не капризным повелителем, то уж начальственно-высокомерным распорядителем полуфабриката бывал наверняка. И не раз. И коли преподан ему сейчас урок, то урок - полезный. Однако что за перемены произошли в подселенце? Отчего он так взъерепенился, завел себе мебель, принимал не оговоренных заранее посетителей и отважился командовать Шеврикукой? Одни ли последствия болезни тому причиной, отчасти оправдывающие капризы, или же Пэрст-Капсула начинает объявлять, кто он есть на самом деле? А кто он есть? 'А бирюзового камня на рукояти чаши там нет... Нет!' И про синий поворот, и про третью клеть, и про бирюзовый камень он, Шеврикука, сам мог наговорить Пэрсту-Капсуле, а тот был способен принять его фантазии всерьез или исказить их, а потому и бормотал сегодня всяческую ерунду. Но бредил при этом или предупреждал? А хотя бы и предупреждал! Важно то, что в помощники он не годился или даже прикинулся больным, изнуренным жизнью именно для того, чтобы не сгодиться в помощники. 'Обойдемся без него! - раздосадованно думал Шеврикука. - А потом и разберемся, допустима ли мебель под крышами наших подъездов или не допустима!' Уже на шестом этаже Шеврикука почувствовал освобождение воздухов от полей Пэрста-Капсулы и сразу же ощутил здоровый и бойкий сигнал. Дуняша- Невзора, откликаясь на его вызов, приглашала Шеврикуку хоть сейчас же на свидание в Останкинский парк к Девушке с Лещом.
59
По здешнему сентиментально-романтическому преданию гипсовая Грета, она же Девушка с Лещом, некогда была подругой домового Григория Николаевича, выведенного из Останкина из-за хронических инфлюэнций и скверностей натуры. А этот Григорий Николаевич, вспомнилось Шеврикуке, в клубные дни играл в стоклеточные шашки с Иваном Борисовичем, Велизарием Аркадьевичем и Петром Арсеньевичем. Иногда на пятаки. Ну играл и играл... Дуняша-Невзора,
