Деб встала.
– Хочу вам кое-что показать. Ждите меня здесь.
Она ушла в сторону спален. Роксана посмотрела на Манч.
– Ты по-прежнему пишешь стихи? – спросила она.
– В последнее время – нет. С тех пор, как завязала.
– А мне нравились те, которые ты написала на Рождество.
– «В ту ночь перед пинками»?
– Ага, именно.
– Я пришлю тебе их по почте, – пообещала Манч. – А ты чем занималась?
– Была на Аляске, – ответила Роксана. – Работала на нефтепроводе.
– И как там?
– Холодно и дерьмово.
– И вот ты здесь.
В окно хлестнул холодный дождь.
Роксана встретилась с ней взглядом.
– И вот я здесь.
Деб вернулась в гостиную, неся перед собой трехфутовую куклу-марионетку, смешного Пиноккио, подвешенного к деревянной крестовине. Марионетка дергалась, словно танцуя.
– Я три ночи собирала этого говнюка! – сказала она.
– Это ты сделала? – изумилась Манч. – Просто отпад!
Роксана допила вино, аккуратно сняла с горлышка кольцо от пробки и поставила бутылку в коробку, где было уже полно пустой посуды. Деб спрятала куклу, подарок Буги ко дню рождения, и вернулась. Банку из- под газировки она убрала в специальный пластмассовый контейнер.
– Деб…
– Дебора, – поправила та Манч, остановившись у мойки.
– Извини. Дебора. Тебе здесь хорошо? Это – то, о чем ты мечтала?
– Конечно, – подтвердила Деб, прижимая ноздри кончиками пальцев. Она чуть ослабила пальцы и глубоко вздохнула, шумно засасывая остатки наркотика, задержавшиеся в пазухах. – Ах! – выдохнула она.
– А как насчет Буги? – спросила Манч.
– А что насчет Буги?
– Ему тут лучше? То есть – вы так далеко отовсюду. А если что-то случится? У тебя ведь даже телефона нет!
– Не беспокойся, – заявила Деб. – Здесь мы сами о себе заботимся. Беспокоиться надо всем остальным.
– Кого ты имеешь в виду?
– Всех, кто пытается нас затрахать, вот кого. – Деб подхватила пальто. – Пошли. Я тебе все тут покажу.
«Гадюшник» оказался точно таким, каким его ожидала увидеть Манч. Единственную разницу между ним и сотней других известных ей кабаков составляли разве что пластинки, заряженные в музыкальный автомат. Когда три женщины вошли в бар, Джонни Пейчек пел: «Бери свою работу и катись». Его сменил Мерл Хаггард. Он пел про то, что причин бросить пить у человека не больше, чем причин пить дальше.
Роксана и Деб сели у стойки. Бармен, не спрашивая, налил им по стопке виски и пива на запивку. Манч спросила бармена, где находится телефон-автомат, и разменяла три доллара на мелочь.
– Мне нужно позвонить и послушать сообщение для условно осужденных, – объяснила она подругам.
– Хорошо, что вспомнила, – сказала Деб.
Роксана залпом проглотила виски.
– И как ты насчет них? – спросила она.
– Как я насчет кого? – переспросила Манч.
– Насчет боровов. Ты ведь по-прежнему ненавидишь боровов, так?
Манч потрогала шрам на щеке.
– Не слишком. Раньше я считала, что они – гады и вечно меня донимают, вечно сажают. Я думала: если б они только оставили меня в покое, у меня все было бы нормально. Теперь я понимаю, что они меня спасли.
– Тем, что посадили? – спросила Деб, хмуря брови.
– Меня нужно было спасать от меня самой, – ответила Манч. – Я была своим самым главным врагом.
