Она стала спускаться по склонам горы. Внезапно спуск перешел в широкую дорогу, огибавшую вулкан, на котором рабы счищали упавшие с горы камешки. Спины рабов были испещрены шрамами, на их шеях были тяжелые железные воротники. Ферн пересекла дорогу и ступила в улицу, ведущую прямо к храму.
Она так устала, что не могла поднять глаз от мостовой, и, когда ее остановили, она пошатнулась. Люди уставились на ее варварское одеяние, на ее бледную кожу, на вшей в волосах, которых она подцепила в Скайре. (Ей повезло, что это были всего лишь вши; говорили, что в Скайре можно подхватить любую болезнь.)
Она остановилась у винной лавки, чтобы узнать, где найти гостиницу. Ее произношение выдавало, что она с севера. Человек в лавке ответил, что надо два раза повернуть налево. Она была уверена, что заблудится, но через секунду обнаружила, что стоит у арки со знакомой связкой лавровых веток, что всюду в империи означало: «Добро пожаловать, путешественник». Она вошла, и женщина показала ей комнату наверху и настояла на том, чтобы приготовить ей постель.
— Я не хочу есть, спасибо, — пробормотала она, — потом… — Она свернулась клубочком и немедленно уснула.
Через несколько часов Ферн проснулась, не понимая, где она и, что показалось еще страшнее, кто она. Она думала, что окно должно быть высоким прямоугольником, сквозь которое через занавески льется серый свет, но поняла, что это чепуха. В каюте ее матери не было ни окна, ни занавесок — только свет от затухающего огня. Она должна была быть в море, под тентом, на местах, которые пассажиры оплачивали, она должна была рассматривать мерцающие звезды, видные между взвивающимися от ветра полотнищами палатки. Но пол под ее кроватью был прочным, неподвижным, и только несколько лучиков лунного света проникали сквозь ставни, закрывающие двойную арку окна. «Я в Атлантиде», — напомнила она себе, собирая по крупинкам свой образ. Атлантида. То, что она это поняла, повергло ее в панику. Она уселась на кровати, вслушиваясь в звуки ночного города, в громыханье колес, стук копыт но мостовой, крики, шаги, тишину. Чего-то не хватало: звуков толпы, напоминающих жужжание пчел вокруг улья, постоянного шума, который ассоциируется со словом город в глубинах ее сознания, — но она не могла вспомнить, что это такое. Она снова легла и медленно погрузилась в сон.
Она долго спала, и когда проснулась, все еще чувствовала себя оглушенной сном и с трудом добралась до окна, чтобы открыть ставни. Солнце стояло высоко, было жарко. Она налила из высокого кувшина воды в керамическую раковину и умылась. Затем оделась, испытывая при этом желание надеть более подходящую одежду. Ее облегающие брюки были хороши для лазанья по горам. В Скайре она сменила ботинки на сандалии, а старую кожанку на рубашку, но все равно ей было жарко. Ее кошелек был привязан к поясу под рубашкой, она надеялась, что у нее достаточно денег.
— Ты не будешь нуждаться в деньгах, если справишься с Задачей, — сказал ей Хермит, но при этом его взгляд был устремлен на звезды, а в жизни он никогда не отличался практичностью. Человек, посланный с ней, чтобы охранять ее и быть ее проводником, вез небольшой мешок, полный монет, но и он и мешок упали за борт во время шторма на море. А сейчас она даже не могла вспомнить имени этого человека.
— Ты избрана, — объявил ей Хермит перед всей деревней. Лицо его было иссушено возрастом, но глаза сияли ярче, чем солнечные лучи. — Это написано на небесах, это прошептал ветер. Я долго следил и прислушивался, но теперь послание понятно. Тебе нужны только храбрость и честное сердце. Если тебе понадобится помощь — ты ее найдешь. Ты названа Судьбой, а она не делает ошибочного выбора.
Как бы то ни было, за гостиницу надо заплатить, и даже Судьба нуждается в некоторой поддержке. Старейшины деревни собрали свои драгоценности и продали их в Джине, чтобы снабдить ее деньгами. Один или двое сделали это с большой неохотой, они были невысокого мнения о Судьбе и совсем не признавали сумасшедшего старика, жившего на горе и слушавшего голоса, которых никто больше не слышал. Но…
— Деревне оказана честь… — сказал Старший — и все тут.
Во дворе, под деревом, усыпанным цветами, стоял стол для завтрака. Гостиница была не очень большой и не шикарной, но играл струями фонтан, а неподалеку плескались в бассейне несколько постояльцев. Ей хотелось бы присоединиться к ним, но у нее дома, на севере, климат и обычаи запрещали обнажаться при людях. Она вдохнула аромат цветов, смешавшийся с запахом вкусного печенья. В путешествии ей приходилось ощущать другие ароматы. Джина воняла запахами многочисленных людей, живших в ужасной тесноте, а в Скайре, когда шел дождь, по улицам неслись потоки нечистот, но капитан корабля рассказывал ей, что атланты изобрели дренажную систему, отчего дороги у них чистые, а воздух свежий. Странно, что она не почувствовала этой свежести ночью. Но она так устала, устала до изнеможения и до сих пор не понимала почему. Солнечные часы сказали ей, что время уже перевалило за полдень. Слишком поздно для завтрака. Она взяла хлеб, сыр и оливки, как если бы это был уже ланч, и уселась за стол, впитывая в себя спокойствие дворика и странности окружающего ее мира. Струя фонтана сливалась в чашу, которая никогда не переполнялась, тень от деревьев кружевом распласталась на земле. Откуда-то из города раздались звуки гонга и дробь барабана. Звуки были такими глубокими, что, казалось, возникли из недр земли.
— Что это такое? — спросила она у хозяйки, которая появилась во дворике.
— Барабан в храме.
— Что это обозначает?
Женщина пожала плечами:
— Это предупреждение. Подготовка к церемонии. Место вокруг храма священно, и во время церемонии обычным жителям запрещено туда входить, хотя многие из нас очень хотели бы поглазеть. Говорят, что священники сеют семена по ветру, и этому не должно быть свидетелей. Недавние жертвы нарушили закон.
— Но я думала, в Атлантиде поклоняются неизвестному Богу. Я думала, он запрещает жертвы.
— В Атлантиде боги не правят, — тихо сказала женщина. — Мы вечно этим хвастались. Теперь это стало нашим бедствием.
— Кто же правит в Атлантиде? — спросила девушка, чувствуя, что заранее знает ответ.
Женщина, подняв брови, внимательно посмотрела на нее:
— Откуда ты пришла? Разве ты не слышала о Королеве королев?
Ферн покраснела. Какая глупость… Конечно, она слышала о Зорэйн, наследнице королевы, кто же об этом не слышал? Она чуть не сказала: «Я видела ее», но прикусила язык, зная, что говорить об этом нельзя. Должно быть, она помнила картину… или статую женщины с золотым лицом, высокой башней волос и воздетыми вверх руками. В ее жесте были сила и ярость. Это воспоминание тревожило девушку, и она никак не могла от него освободиться.
— Тебе бы следовало быть поосторожней, — продолжала хозяйка. — Мы стали с опаской относиться к чужеземцам. Раньше, — в ее тоне проскользнуло презрение, — раньше мы были очень гостеприимны, мы были защищены нашим врожденным превосходством над окружающими. А теперь мы боимся детей, рожденных вне брака, наших непризнанных внуков и правнуков, тех метисов, которые могут завладеть нашей империей и нашим Даром. Но с тобой все должно быть в порядке. Ты достаточно бледная, и тебя нельзя принять за метиску.
Ферн вежливо улыбнулась, стараясь вернуть разговор к более важной теме.
— Почему королеве нужны жертвы?
Женщина, поколебавшись, ответила:
— Говорят, что она хочет управлять самой Смертью. Будто жертвы притянут Смерть в наш мир, и тогда королева сможет доказать свою власть.
«Она будет пытаться открыть дверь в Смерть, — сказал Хермит». Она хочет пройти за границу мира и вернуться домой, нарушив Основной Закон. Ее надо остановить. Если Врата будут открыты и Стена Бытия проломлена, вся жизнь просочится сквозь этот пролом. А королева разрушит Лоудстоун и погубит землю. Ее необходимо остановить, и для этого была избрана ты. Кровь атлантов течет в твоих венах…
Ферн покончила с едой, вышла из гостиницы и направилась к храму.
Все мостовые города, кроме нескольких аллей и маленьких боковых улиц, были выложены рыжеватым камнем. Здесь все золотое, подумала она, дороги, дома, аркады, колоннады, грязь под ногами. Даже люди. Атланты были высокими, ни худыми, ни толстыми, цвет кожи их варьировался от охристого до оливкового, волосы в основном были темными. Мужчины, часто с обнаженной грудью, подпоясывались ремнями,