Божьей матери Соболья, тонкая бровь, Ангелы В зарослях ежевики. И средь всего В канареечном свете, С иртышской зарей Вокруг башки, В белых кудрях, Нахмурен и светел, Крутя одеж Многоверстный ветер И ногу в башмачные ремешки, Босую, грозную, Вставив, что в стремя, Расселся Владетель неба и земи. И, полные муки святой, Облак мешки валялись. Как мельник, Бог придавил их голой пятой — Хозяин, владеющий нераздельно. Он мукомолом в мучной пыли Вертел жернова в скиту под Яманью, И люди к нему, как овцы, текли Хоть полпуда выклянчить за покаянье. Он мельник. В мучной столбовой пыли Стерег свою выручку под Яманью. Его на трех таратайках везли, Чтоб въехал пожить в избу атаманью. И лучший Из паствы его смиренной Крестился на стремя его ремней, И шел от дверей на него поклонно В грехах и постах Раб Евстигней. Он верил в него Без отвода глаз, Воздвиг из икон Резные заборы. И вот наступил для обоих час Последнего, Краткого Разговора. И раб, Молитву горя сотворить, Моргнул На несопричастных и лишних, И домочадцы на цыпочках вышли, Двери наглухо притворив. Тогда Евстигней лампаду зажег, Темную осветил позолоту. Пал на колени, На пол лег, Снова встал И начал работать. Пол от молитвы Гудел, как гроб. — Каюсь, Осподи, Каюсь. — Бил, покрывая ссадиной лоб, Падая тяжко И подымаясь. И когда Тяжелая его голова Закрыла глаза, В темень-тревогу, Тихо Вознес Евстигней слова Господу своему, Единому богу. Он прорывался, Потный, живой, Зреть сквозь заоблачные туманы.
