Он не утаивал ничего — Порченых девок, греха, обману: «Тыщу свечей спалил тебе, Стлался перед тобой рогожей. Сам себя в темной своей избе Свечой подпалю, Вседержитель боже. Мы без тебя Понапрасну биты. Дланью коснись Моей нищеты. Ищу, твой раб, У тебя защиты, — Господи, Спаси Мои животы». Но тлели углем золотым образа. Дородно, розово божье обличье. Бог, выкатив голубые свои глаза, Глядел на мир подвластный По-бычьи. Господи, неужто ж Моленья мало, Обиды мало? Но Евстигней Не оканчивал слов — Долгим дождем По вискам стучала Кровь его прадедов — Прыгунов и хлыстов. И вставали щетиной Леса Тобола Да пчелиные скиты Алтайских мест — Скопидомы, оказники и хлебосолы Поднимали тяжелый Двуперстный крест. И еще раз раб поднялся к богу, В сердце сомнения истребя: «Господи, Ты ли сеешь тревогу, Господи, рушишь веру в тебя». И внял. Из облачного вертограда Погнал кудрей своих табуны, И, зашипев, Погасла лампада От крепкой и злой Божьей слюны. Сидел развалившись, Губ не кривя, Голой пятой облака давя. Не было дела ему до земли. И наплевать ему, что колхозы К горлу кулацкому Подошли… Он притворялся, сытен и розов, Будто не слышит… «Какой ты бог, Язви!.. Когда мы, как зерна в ступе, Бьемся, в бараний скручены рог, Ты через свой иконный порог Шагу не сделаешь, не переступишь!» Сидел развалившись, Губ не кривя, Грозной ногой Облака давя. Да в ответ Евстигней говорил: «Постой! Смеешься, мужик. Ну что же, посмейся». Рванул на мороз, Косматый, крутой, Дверь настежь — И стал собирать семейство. Встал босой На снег тяжело.
