И не скрипели под ней качели, Была она стройна и легка, И медленно Под нею горели Лучшие головы Черлака. В пожаре этом неслышном было Много тоски, сомненья и зла. Не разобрать: Что корни пустило И что собиралось Сгореть дотла. Каждая девка Начисто знала В лицо Пшеницу, рожь и пшено, Сколько засыпано их в подвалы И сколько на завтра отделено. Здесь взвешены Радости и потери, И не зазря рассуждать пришли От старой веры К новой вере Своего хозяйства короли. И мало что кто Ходил в партизанах, И мало что этот, В двенадцать труб, Купецкий лабаз Обратили в клуб. Не у одного, Трясясь на гайтане, Крест прикрывал Втихомолку пуп. И в первую очередь, В первый ряд Прошел и сел, Как будто бы в сани, Друзьям раздаривши Умело взгляд, С теми, что покрепче, — Потанин. С теми, Которых любой сосед Встретит без поклона едва ли, Которых двенадцать с лишним лет Церковными старостами Выбирали. Они — верховоды хозяйств своих, Они — верховоды земли и хлеба! И шапку снимали, Встречая их, С почтенья кося И вздыхая: «Мне бы…» И тыщи безвестных, глухих годов Стояли они в правоте и силе, Хозяева хлебов и скотов И маяки мужицкой России! На пагубе, На крови, На кости. И вслед им мечтали: Догнать, добраться, Поболее под себя Подгрести, Поболее — Осподи, нас прости! И не давать Другому подняться. В первых рядах, Об стул локотком Опершись, оглядывая собранье, Сидел, похохатывая шепотком, Лысину прохлаждая платком, С теми, кто покрепче, — Потанин.
