А дальше — Лбы в сапожную складку, Глотая махорочный дым густой, Всё середнячество По порядку, Густо замешенное Беднотой. В задах, по правую руку, С рубцами у глаз, чернобров, Средь хохота И каблучного стука С робятами Чекмарев. И к нему робята Уже не раз Подходили, шепча: «Впорядке». И косил он черные щели глаз, Алексашку ища украдкой. И нашел, и, как из-за куста, Долго метился узким глазом, Губы выкривил: ни черта, Рассчитаемся, парень, разом. И гармонисту мигнул, И тот Вывел исподволь «страданье». И басы на цыпочках Сквозь народ Вдруг прошли, Подумать, вперед, Подговаривая собранье. Банда висла, Трясла башкой Над отхлынувшими мужиками, Зажимала кистень рукой, Чуть притопывая Каблуками. Но под двумя знаменами стол Уплывал, в кумач наряженный тяжко, И всё шире и шире шел Шум улыбчатый Вкруг Алексашки. Алексашка смеялся: — Федоровна, «Утверждаю» — Должна сказать, «Утверждаю…» — И смущалась зотинская жена, Краской смутною Залитая. — Не могу, Александр Иваныч. — Должна. — Неспособна, ей-богу… — Но-ка. И когда кивнула людям она, Прокатился ладошный рокот. Уже на стол налег Предсельсовета, Бумаги в щепоти держа, И секретарь залистал газету, Глаза очками вооружа. И остановился Плывущий стол Под знаменными кистями. Когда по рядам Говорок прошел: — Евстигней Ярков, С сыновьями… Зашелестело в рядах: — Ярковы… — Встали, Место давая им. Но Евстигней отстранился: — Что вы, сограждане, Постоим. Он стоял С потупленным взглядом, Гражданин Ярков Евстигней, И придерживал, тихий, рядом Сыновьев, Будто кобелей.
