И им подсвистывал Сам январь, Приладив к губам Ледяные пальцы: «Не ходи, Ярков, до них, Не води коней своих, Не хотят они таких, А хотят иметь нагих… Это счастье не по нам — Не хотят приучивать, Скоро будут мужикам Головы откручивать». 30 (Утром возле колодца бабы разговаривали: — Али это правда, али марево ли. Евстигней Палыч вчерась выступал за власть. И этак сурьезно: «Долю свою без остатка вам, говорит, отдаю». Мужики-то удерживают его, а он всё больше насчет своего: «Отдаю, говорит, народу и то и се». Отдает, сказать, без малого всё. — Юдинская невестка поправила рваные шали: — Как же, постиг. Отдает, покудова не отобрали… Хитрый Евстигней Палыч мужик. — Анфиса Потанина поставила ведра, белужьи руки воткнула в бока, широкой волной раскачала бедра: — А твой кто таков? А ты кто така? — Юдина невестка белым-бела, руки с коромыслом переплела, бровью застреляла: — Мой кто таков? Мой покудова не держал батраков, у мово покудова на крыше солома, мой покудова не выстроил пятистенного дома, моему покудова попы не приятели, от мово родные дочери не брюхатели… А Александр Иванович ему: «Не возьмем: на наших, говорит, ты загривках строил дом, нашей, говорит, кровью коней поил, из наших, говорит, костей наделал удил. Не надо нам кулацкого в колхоз лисья. Раскулачим, говорит, тебя, Ярков, и вся».)
31 Снег лежал, как мех дорогой, Чуть пошевеливаясь от ветра, Петух кукарекал И ждал ответа. А время было перед пургой. Снег лежал на тысячи верст, Глубокий, дымясь, Двухаршинный, санный. И вспыхивал его звериный ворс Где-то возле огней Зайсана. А небо спокойным не было. Молча, Не выкрикивая, не дыша, Большие тени летали по небу, Широкими рукавами маша. И в небе То ль рябь ходила кругами, То ль падал тонкий перстень луча, То ль рыбы с отрезанными головами Плыли, туман за хвостом волоча, В мутной воде Пробираясь еле… И может, то впрямь, Боясь зареветь, Метались, привстав на шатких качелях, Тени печальных иртышских ведьм, Похожих на птиц — хозяек метелей. Быть может, они, Молчальницы, Мчатся, Раскинув саженные рукава… …Но медленно Стала обозначаться Свирепая, сквозь муть, голова. И когда уже проступили В мутном свете Хитрый рот ее и глазища, В щель — Длинно закричал «на помощь» ветер, Набок упал, и пошла метель. 32 Еще до утра аршин остался. От завалинок до самых труб Каждый дом — сед. Белоперого снегу повсюду Столь навалено, Будто целую ночь били Красноклювых гусей. Густо белоперье кругом лежало, А самый нежный пух —
