Из-под крыла, Которого добыто тож немало, На крыши метелица занесла. Намело снегу, глубоко, глубоко, По бровь им засыпаны дворы — Небо рассвета темней банных окон, Когда в банной печке Ходят пары. Сугробами непробитыми, Друг друга торопя, Из дому вышли Митины, Дружные братовья. И младший, в кривой папахе, Оглядываясь на дом, Шубу крепче запахивая, Вымолвил: — Что ль, пойдем. — И старший, чтоб не озябнуть, Руки — снегом натер. Схватился — ишь ветер! — за полу: — Вернемся, коль не храбер. — Мне что, когда б не увидели, Тут надобно бы тая… — По улице крались Митины, Дружные братовья. И когда ярковский дом Под снегами Потянулся к ним из-за угла, — Старший сплюнул жемчугами И сказал: — Была не была. За дверью тихо спросили: — Кто там? Пол заплескался от босых ног, Телок замычал. — Свои! — (Позевота.) — От Милки, должно, Замычал телок… Вошли. Игнашка за руку: — Просим, В горницу, что ль, тогда. (Шепотком.) В горнице густо, как на покосе, Пахло сеном и молоком. Бабы всхрапывали и сквозь сон «Господи милостивый» говорили. Игнашка вытащил рыбу: — Сом… — Налил зеленого из бутыли. Рядом хозяин шею гнул, В подштанниках. Супясь бровью, Старший Митин ему моргнул: — Павловичу, Ваше здоровье. Но тот отмахнул одеяльный шелк, Плечей шарахнулась сажень косая. — Вы как хотите… — И ушел. — Вашего дела Я не касаюсь. Игнашка смешок пустил жестяной: — Видишь ты (из зеленой бутыли)… Вы уж, ребята, Лучше со мной — Тятенька это мне поручили. Тятенька, знаете, старовер. Натура тятенькина другая, Я ему, тятеньке, не в пример… Как же мы, значится, располагаем. Гребень взял, надел галифе. — Игнатий Стигнеич, Молва худая — Братцу страшно, А один — куда я? — Страшно ли — Пестиком по голове. Впрочем, я, в случае, Не принуждаю.
