И тут, Кулаки вздымая, Бежал Черлак (Убивцев веду-ут), И тут Первым Ярков на крыльцо шагнул — Огневая Рубаха на нем И черный тулуп. И Митины за ним, Кривобоки, немы, Перекосило, скрючило их, А по бокам — зеленые шлемы И синяя сталь Сторожевых. А к воротам уже Подошла подвода, — Сани Под парусом медвежьим — Корабль. Пристяжные глотали Удил гремучую воду, Заиндевел коренник И зяб. — Ве-е-е-едут! — Ярков уже ногу ставил На ступень последнюю, На снег встал, И веко тяжелое, будто ставень, Над глазом остывшим Приподнимал. Но сбоку, Дорогу пересекая, Выше крыш занося кулак, Рванулась ненависть людская, И, запыхавшись, Вбежал Черлак. И, многоликий, Пошел к крыльцу. Так и стояли — Лицом к лицу. Черлак еще не знал, Зачем с дубьем, С вилами у этого он у крыльца. Но не было, не было лица на нем, Не было на нем Лица. Дух переводя, Куда-то спеша, Стоял он, громко дыша. И сделал шаг один, небольшой, К крыльцу, И снова стояли лицом к лицу. И младший Митин Не выдержал — с каблуков. Воздух кусая, заплакал и скоро Заговорил: — Соседи! Ярков… Телку сулил… По его наговору… Молча, второй, чуть поболе, шаг Сделал навстречу ему Черлак. И кто-то явственно, Как часы бьют, Сказал: — Какой здесь Может быть суд? Просим их выдать нам. Мы им — трибунал. — И голос бабий запричитал, Запричитал: «Ах, уж как лежал Сашенька наш родненький, Все-то личико у него В кровиночках, Пальчики-то все перебитые…» И сразу толпа пошла на крыльцо — Горем вскрыленная стая, Но стали холодное полукольцо
