– Эх, боярин! – горько ответил Адам. – Это тебе везде хорошо, именитому да с казной. А им-то разбегаться куда – безродным, безлошадным, безденежным? Государь, уходя, вам, боярам, вручил нас – так приказывайте: горы своротим. А побегут все – этак до моря студеного можно докатиться, у кого сил хватит. И што тогда? В море топиться?
– Все одно – не начальник я вам. Сначала избили, опозорили мои седины, теперича воеводой зовете? Этак, может, у ватажников заведено, мне же не приходилось ватаги водить, и даст бог – не придется!
Снова зло загудела толпа:
– Чего ты с ним кисельничаешь, Адам? Пусть проваливает к черту и больше не попадается!
– Верна! Свово воеводу ставить – посадского!
– Долой бояр-дармоедов!
– Каменьем побить остатних!
– Он те, князь-то, побьет!
– Спасибо скажет!
– Свово воеводу надо! На вече выберем!
– На вече!.. На вече!..
Магическое слово, будто пламенем, зажгло толпу. Уж и не помнили москвитяне, когда последний раз собирал их вечевой колокол – думал за них великий князь с боярами и столпами церкви, – но в час безначалия и неотвратимой беды мысль о вече пришла им как спасение. Вече не ошибается. Мгновенно забыв о Томиле, толпа устремилась к площади перед главными воротами Московского Кремля.
Адам задержался возле расстроенного обоза, поглядывая на боярина, сплевывающего кровь и прикладывающего медяки к шишкам на лице. О Томиле он был наслышан, ибо часто бывал в детинце, поставляя сукна для войска. Ходил боярин и на ордынцев, и на литовцев, и на Тверь, бился с ливонцами, сиживал в осадах – бесценен такой воин теперь в Москве. Конечно, велика обида его, но умный, поостыв, не растравляет обиды – свою вину ищет, а уж Томила-то оскорбил толпу – дальше некуда.
– Чё смотришь, атаман? Жалеешь небось, што без пользы старался и не дал прирезать старого боярина?
– Зря коришь, Томила Григорич. Не о том и не так бы нам разговаривать. Не атаман я и посадские наши – не ватага. Народ они, коему государь на поле Куликовом в ножки падал.
– Народ не избивает людей служилых. Я всю жизню с седла не сходил аль со стен крепостных. А нажил-то… Думаешь, бархаты тамо, шелка, сосуды серебряные в тех возках? Иди, иди – глянь! – Отстраняя жестом с пути слуг, боярин подошел к возкам, нервно дергая пряжки, стал отстегивать кожаные занавеси. На Адама глянули испуганные лица детей, подростков и женщин.
– Ну, видал? Двое сынов моих легли в Куликовской сече, трое меньших ушли теперича с князем Храбрым. Две невестки померли у меня и бабка преставилась – я им, оставшимся, последняя защита. И не токмо своих – жен и чад ратников моих служилых увожу от погибели и неволи. Для того и вооружил холопов. А «народ» – вот он!..
– Ладно, Томила Григорич, – сурово сказал Адам. – Виноваты. Да и ты, слышь, не ангел. Скажи мне: служилому-то боярину позволено избивать вольных посадских людей? Они ж не холопы твои. Да и на холопах умный не станет зло срывать. Народ только лошадей твоих под уздцы взял, а ты – стегать его!
– Не хватай чужого!
– Удержать лишь хотели. Народ – он ребенок, он же и отец. И прибить может, и заласкать может, и на щите поднимет, и тут же тумака даст, коли перед ним занесешься. Одного никогда не простит – измены.
– Сначала убьет, после прославит – так, што ли?
– И так бывает. Но лишь с теми, кто чванится.
– Не уговаривай, суконник. Не в чужбину иду с сиротами, но к своему государю. Эй, там! – Боярин вдруг вызверился на холопов, похаживающих вокруг возков. – Ча уши распустили? Трогай!
– Што ж, боярин, добрый путь. Но поспешай – ты, видно, последний, кого из Москвы выпустили.
– Стой, суконник, я добра так не оставляю. Ермилка, подай сюды ларец!
– Нет нужды, боярин. Серебра я б те и сам отвалил – не серебро нынче дорого, а люди.
Томила озадаченно смотрел вслед посадскому старшине, прижимая к скуле медный пул.
Как проран мгновенно втягивает в себя толчею водоворотов переполненного весеннего пруда, так набатный рев колокола направил народные толпы на главную площадь Великого Посада перед Кремлем. Перепуганная стража, решив, что начались погромы, заперла кремлевские ворота. Пока Адам уговаривал Томилу, толпа у Фроловской церкви вытолкнула из себя и подняла на сдвинутые телеги других старшин. Неискушенный в речах Клещ поставил впереди выборных Данилу Рублева, тот поднял руку и, когда стихло, стал говорить. Сильный голос его разносился над площадью, эхом возвращался от белокаменной стены детинца. Бронник рассказал об отъезде воеводы Морозова, о бегстве бояр и богатых гостей кремлевских.
– Вот и выходит: не на кого нам больше надеяться – своим разумом, своими руками должны мы спасать Москву и себя самих.
Умолк бронник, толпа зароптала, послышались выкрики:
– Говори, Данило, што делать-то?
– Выборные-то чего надумали?
Рублев оборотился к товарищам, рослый Клещ вышагнул вперед, сказал своим тяжелым, глухим басом:
– Коли собрались мы на вече, первое народ сам должон решить: становиться на стены – защищать
