газами 24 часа, а этим тут нельзя больше восьми, а то им, вишь, некогда политикой займаться.
Да знал бы Тимофей Кирпичников раньше – ещё он бы им никакой революции не делал, выкусьте!
Такой же и Клим Орлов, даже хуже. Да что, разве знал его Тимофей? – два месяца в учебной команде, подкидывал против начальства, к поре пришёлся. А на фронте и дня не бывал, хотя ряжка бычья – тут всё учётным сидел, неизвестно сколько мин наработал. А как послали его в Совет от Волынского батальона, так он и вовсе заневедался: всегда у него правильно то, как ихняя там головка скажет. Поначалу думал Тимофей – они там в Совете и впрямь рядят, а потом дознался: сгоняют их просто как баранов, голосовать.
Ну ладно, сидел бы там и хлопал ушами, но взял себе Клим голос ото всего Волынского батальона, вместо какого бы настоящего солдата. И ещё приходит, не в своё дело встревает: Ленина, мол, не трогать, он хороший. Да у тебя что, больше всех знатьба? Этого стрекуна нам Вильгельм прислал, всё дело нам рушит, – и хороший? Всё немецкое против нас беспомешно высказывает – и его не тронь?
С Марковым, с Бродниковым, с Иваном Ильиным толковали, кто из волынцев и сам этого плюгавца у Троицкой площади с балкона слушал, а кто пограмотней газеты читал: да ведь это просто враг! да как же такой развал допускать? И чего правительство смотрит? Эх, хилое правительство у нас, братцы.
И в народе шатость.
Приехал Ленин на второй день Пасхи, и за толику дней набурили они с балкона, что к концу Светлой недели Тимофей с ребятами уже и поговаривали: а сходить бы – да взять Ленина, арестовать? Мудрого ничего, пойти человек пятнадцать-двадцать, всем с винтовками заряженными – и хватит? И кончить сразу, пристрелить гадину, – немцев-то и невинных стреляем, а этого чего жалеть? Да и живым его взять не трудней, чем языка на фронте. Неужто целую революцию заварить было легче, чем сейчас этого Ленина поймать?
Так не унялся Клим, а сходил пожалился советской головке, что мол тут замышляют. И спохватилась головка, и пожаловали сами в Волынский батальон и даже к Кирпичникову в казарму, вертлявые, схватчивые, да быстро-быстро суются: мы вот, мол, товарищи Богданов, Суханов, Венгеров, а это у вас дикие представления, как можно арестовывать?
Так, мол, министров же прежних арестовали? Так то – прежних, а наших – никого нельзя, товарищ Ленин глубоко наш, он много за революцию пострадал. А чего ж он через немцев приехал? А у него другого пути не было. А что ж он всё городит как раз то, что немцам и надо? А каждый имеет право высказываться, на то есть свобода слова. Так тогда пусть и сами немцы приезжают высловляются?
Ничего эти трое хорошо не объяснили, много-много слов тараторных. Но – заборонили накрепко: и не трогать товарища Ленина, и не помышлять, это будем рассматривать как революционное преступление, и будем судить.
Нисколько не напугался Тимофей ихнего суда (ныне и суды-то никудышние), а раздумались с Мишей: хорошо, ну мы его арестуем, – а дальше к какому начальству его представить? Начальства-то никакого не стало, вот что. Командир батальона теперь – никакое не начальство, его и не слушает никто. К советской головке отвести – они его сразу и отпустят. А правительство – кто оно, где оно, да ещё и временное, да ведь тоже отпустят. Так чего и трудиться?
Раньше у офицера хорошего спросишь – а ныне и офицеры все зазябли.
Ползёт-ползёт всё куда-то-сь под гору, и чего будет! Пройти по Питеру срамно: у булочных али за керосином – хвосты длиньше прежних, и бабы из хвостов как солдат увидят – ругают: „Просрали вы Расею!”
А на той неделе приехали делегаты из фронтового Волынского полка: „Где ваша помощь? Давайте пополнения немедленно!” И заварилась баламутица на целый день и пол следующего. „Петроградский гарнизон не должен вознаграждать себя за восстание – тыловой безопасностью и дезертирством.” А ему в ответ председатель, ловкач: „Мы вам лучше поможем не подкреплениями, которые быстро растают на фронте, а радикально, – кончим войну!”
Кирпичников – сразу хотел идти, да от стыда одного, куда глаза девать? за офицеров теперь не спрячешься. Но его не пустили: нужен на обучении. А ефрейтор Ильин – пошёл. Канунников – пошёл. Кое- как две маршевых роты отправили.
А тут, за воскресеньем, ещё во вторник шибко праздновали. В среду ещё не дочнулись, а в четверг, вчера, вот заворошь началась на весь город! Тимофей с Мишей, и со своей кучкой, ходили вечером. На каждом углу – речи, только успевай в уши вбирать:
– Коронованные варвары держали нас в темноте и невежестве! Николай Второй спаивал нас 22 года!…
– Мира без силы не добиться! Если враги поймут, что мы обессилели, – сговорятся и с союзниками и поделят наши земли! И потомство проклянет нас.
– … Чтоб не разбойники за войну заплатили, а русские мужики?
Вот это – правильно.
– После вашего манифеста – Германия ответила на Стоходе удушливыми газами! Братанье? А почему вы не требуете, чтоб ваши новые германские братья хоть бы уничтожили баллоны с газами?
Так, так.
Ты, сопля, ещё ходил ли в атаку?
– … А привлечь в армию, кто незаконно прикрывается в тылу…
Вот это правильно. Гудит в голове, сколько наслушаешься. И говоруны же, меж тремя соснами семьдесят семь петель напутают.
– А у кого есть сила – пусть сами берут власть и сделают лучше, чем Временное правительство!
– Солдаты в выборе не ошиблись: закалённые революционеры стоят во главе совета депутатов и проведут наш корабль…
– Солдаты! Вы два с половиной года отстаивали родину грудью. И если теперь не вознаградим свои жертвы – как же вспомним наших убитых?
Ох, за сердце.
И на площади ночью кричали: „Арестуйте Ленина!” – только сами никто не шли. Ворочались наши волынцы в казармы уже попоздну, толковали: а может всё-таки – кинуться да арестовать? Где бы грузовик захватить? Но опять же: куда его потом везти? Всё равно отпустят. Ну, утро вечера мудреней.
А сегодня утром слышат: на Невском пуще вчерашнего ходят, кричат, спорят. После завтрака отменились в Волынском всякие занятия, повалили ребята опять смотреть-слушать. Обед записывали в расход, вечером съедим, теперь наша власть.
За кого ж тут ходят? Ходят – больше против Ленина, много больше.
От кучки к кучке ходили-слушали. Толкались и по Гостиному Двору – так, товары смотреть, чего не купишь. И большие часы в Гостином показывали три часа, как услышали снаружи сильный шум. Вышли поглядеть – шум с Садовой от Инженерной, – и крик, и оркестр как пьяный, каждый себе чего дерут не поймёшь. А первое, что увидели, – катит по Садовой грузовик с шестью пулемётами во все стороны, однако при пулемётах ни одного солдата, а рабочие. А по этому борту, что к Тимофею с Михаилом, прилеплена красная полоса, а на ней белыми буквами и потёки от сбежалой краски:
„Сгинь, капитализм! Мы расстреляем тебя из этих пулемётов!”
Ну, ну. Кому ж это они грозят? Не поняли. Но парни у пулемётов и не сидели всерьёз, а только хмурились, как перед дракой. И со всех панелей нагустилась чистая публика – смотреть на это диво. Никто тем парням громко не отозвался, и с панелей тоже никто к ним не сшагнул, в осторожке.
Грузовик с пулемётами не быстро себе, но и быстрей спеша, завернул направо на Невский, и таким же порядком покатил – туда, в сторону Главного Штаба. А вослед ему, отставши по Садовой, – вот тут-то и неслись крики и разбродная музыка. До них ещё было саженей полтораста, и вот что увиделось: валит чёрная толпа, не меньше тысячи, несут красные флаги и щиты, в одноручье маленькие и двудревковые, надписей издаля не прочтёшь, а впереди – строй рабочих с винтовками, и по бокам колонны – оцепление, тоже с винтовками. И ещё они не подблизились, прочесть нельзя, за кого идут, выругался Кирпичников Маркову, плюнул:
