Июль 1904 г. Японское море.
За ночь изрядно посвежело, ветер усилился до пяти баллов и к утру нагнал приличную волну. Устало скрипя свежими, наспех заделанными деревом пробоинами, крейсера Владивостокского отряда вползали на очередную волну. Всю ночь напролет аварийные партии растаскивали завалы перекрученного металла и недогоревшего дерева, заделывали пробоины и пытались починить то, что поддавалось починке в море. На 'Рюрике' наконец удалось наложить на пробоину в корме двойной пластырь, а к рассвету и откачать воду из румпельного отделения. Сейчас в корме крейсера весело стучали топоры, глухо звякали кувалды и раздавался сочный матросский мат, сопровождающий практически все виды аварийных работ.
Памятуя о возможных атаках японских миноносцев, на ночь Руднев расположил корабли в следующем порядке: наиболее поврежденные 'Россия' и 'Рюрик' шли в центре. С правого и левого флангов их прикрывали 'Громобой' и 'Витязь' замыкающим в броненосной колонне шел 'Память Корейца'. Головным, уже привычно, 'Варяг'. Второй бронепалубник — 'Богатырь', как наименее пострадавший корабль эскадры, занимал наиболее опасное место замыкающего. Впрочем, на этот раз план Руднева сработал: два отряда японских миноносцев всю ночь рыскали в поисках русских на полпути к Владивостоку. В это время наши крейсера отходили южнее, направляясь скорее к берегам Кореи, чем России. В полдень состоялась встреча со 'вспомнившей девичество', в котором она именовалась 'Марьей Ивановной', 'Обью'. Бывший угольщик, а ныне вспомогательный крейсер, ожидал возвращающуюся из боя эскадру с полными трюмами угля в открытом море, примерно посредине отрезка, которым можно соединить на карте Сеул и Нигату.
По первоначальному плану, отсюда отряд должен был разделиться. Руднев хотел создать максимально плотную дымовую завесу для облегчения прорыва во Владивосток отряда во главе с 'Ослябей'. Для чего сообщения о замеченных русских крейсерах должны были приходить со всех уголков японского моря. Руднев надеялся, что на фоне этой кутерьмы даже если 'Ослябя' и будет обнаружен каким-либо пароходом у Курил, то у Камимуры просто не останется сил чтобы достойно его там встретить. Но недавно имевшее быть место сражение внесло в планы (как известно, существующие только ДО встречи с противником) некие коррективы.
Броненосные крейсера оказались повреждены более серьезно, чем планировалось, да и боекомплект был расстрелян далеко за половину. Так что пришлось все делать по первоначальному плану, но только с точностью до наоборот. Теперь обстрелом Пусана должны были заняться 'Громобой' с 'Памятью Корейца' (благо у последнего боеприпасов к 10-дюймовому орудию хватало), демонстрацию у порта Ниигата должен был провести 'Богатырь'. 'Варягу' же предстояло сунуть голову в пасть тигра: он вместо броненосной эскадры (как было изначально запланировано) должен был наделать шуму в Цусимском проливе. 'Обь', облегчившись от 1000 тонн угля, должна была идти вместе с броненосными крейсерами и под их прикрытием провести у Пусана минную постановку. Кроме угля она принесла на встречу и полсотни мин заграждения, которые сейчас ждали своего часа в одном из ее трюмов.
Пока крейсера были заняты бункеровкой, Руднев излагал свои откорректированные планы младшим флагманам на 'Варяге'. Внезапно, присутствующий из-за вынужденной временной 'немоты' командира 'Рюрика' Трусова, старший офицер броненосного крейсера прервал течение адмиральской речи весьма бесцеремонным и шокирующим образом.
— Простите, конечно, Всеволод Федорович, но почему у вас всегда такие гениальные планы, а в результате их исполнения получается все как-то не так? Вот взять вчерашний бой, — закусивший удила Хлодовский не обращал внимания на предостерегающее мычание хватающего его за руку командира, — к примеру, если бы вы не только обеспечили нам встречу с Камимурой, но и получше позаботились о расстановке наших кораблей в линии… Ведь 'Якумо'-то на последнем издыхании уходил! А будь концевым не 'Рюрик', самый уязвимый из наших больших крейсеров, а скажем 'Громобой' — мы могли еще полчаса, час продержаться. И пришел бы ему конец! Даже я, далеко не адмирал, еще до боя говорил нашему командиру, что если 'Рюрик' идет концевым, то до конца боя он может и не дожить. Поставить самую защищенную 'Россию' головной — естественно. Но тогда и концевым должен идти второй по мощности защиты 'Громобой'.
На вопросительный взгляд Руднева Трусов ответил утвердительным кивком: разговор с Хлодовским действительно был до боя.
— А вот сейчас вы уверены, Ваше превосходительство, что все мелочи продумали? Или опять в разгар боя что-нибудь этакое интересное и неожиданное выяснится?
— Знаете что… По приходу во Владивосток 'Рюрик' очевидно станет на ремонт минимум на три месяца, и вам на его борту особо делать будет нечего, — задумчиво потянул Руднев.
— Что, отправите с глаз долой в Петербург? Или вообще на Каспийское море загоните? — с вызовом отозвался Хлодовский, вспомнив о судьбе первого командира 'Лены'.
— Нет, так легко вы, дорогой мой, теперь не отделаетесь, и не надейтесь. Вы прилюдно мене тут зафитилили, и теперь вам за это придется держать ответ. Так что по возвращению во Владик… Быть вам начальником моего штаба. Сами напросились — если уж у вас хватает смелости, профессионализма и наглости меня критиковать, будете это делать на постоянной основе.
— А разве у вас есть штаб? — оторопело, но, по инерции, с вызовом пробормотал Хлодовский, соображая, почему его фактически повышают в должности, — ведь собрание командиров крейсеров таким еще не является, несмотря на то, что вы сами его упорно так называете.
— В том то и проблема, что на бумаге есть, а вот фактически — нет. У тому же есть у меня подозрение, что грядет официальное переформирование нашего отдельного отряда крейсеров в эскадру. Так что, коли уж сами напросились на должность начштаба — то вам его и организовывать. К моему приходу во Владивосток потрудитесь иметь предварительные наметки, какие персоналии вам нужны. Главной задачей ВАШЕГО штаба будет дорабатывать мои планы так, чтобы больше ничего подобного случившемуся с 'Рюриком' не повторилось. Инициатива она того — наказуема. Ясно? — спросил Руднев задумавшегося Хлодовского, и после утвердительного кивка продолжил, — Ну, коли ясно — вернемся к планам сегодняшним.
После окончания подзатянувшегося угольного аврала русские корабли разбежались по четырем направлениям. 'Рюрик' с 'Россией' в сопровождении 'Витязя' ушли во Владивосток. 'Громобой' с 'Памятью Корейца' наведались к Пусану. Там они нагло и не торопливо, средь бела дня расстреляли все три находящихся в порту японских транспорта и древнюю канонерку (дальность и точность огня 10' орудия 'Корейца' далеко превышала таковые показатели у старых береговых орудий). После чего прихватили не вовремя вышедший из порта в Сасебо 2000 тонный транспортник 'Сугано-Мару' и отвели его во Владивосток.
Пока же броненосные крейсера изображали парочку слонов, резвящихся на развалинах посудной лавки, 'Обь' тихо делала свое черное дело на подходах к акватории порта. До конца войны на выставленных ей минах подорвались еще два транспорта, (один из которых все же смог доковылять до порта, так как был загружен понтонами для возведения наплавных и временных мостов) и одни номерной миноносец. Еще долго после войны японцы и корейцы вытраливали в округе русские мины.
На обратном пути владивостокские крейсера встретились с 9-м отрядом миноносцев, который всю ночь рыскал по морю в поисках русских крейсеров. К сожалению для японцев, встреча произошла днем, а дневная атака двух броненосных и одного вспомогательного крейсера силами 4 миноносцев, это извращенная и мучительная форма самоубийства. Русские тоже не видели смысла в попытке догнать 29 узловые миноносцы типа французского 'Циклона', и оба отряда разошлись левыми бортами в 50 кабельтов без единого выстрела. Командир японского отряда капитан второго ранга Ядзима хотел было отрядить 'Хато' проследить за русскими, но, прикинув остаток угля, отказался и от этой затеи. За ночь японцы сожгли более половины топлива, и 'Хато' все равно не смог бы следить за русскими дольше нескольких часов. 'Богатырь' так же днем обстрелял маяк у Ниигаты, поперестреливался с береговыми батареями и, утопив попутно три рыболовецкие джонки, вернулся домой.
Наиболее интересным и насыщенным оказался путь 'Варяга'. После разделения эскадр крейсер неторопливо порысил к входу в Цусимский пролив на экономичных 12 узлах. До вечера были встречены и осмотрены два парохода. Для старенького японского каботажника встреча с русскими стала последней в его долгой карьере, а осмотренный быстроходный британский 'Лесли Доул' (обычно использовавшийся для доставки скоропортящихся грузов из Индии), шедший в балласте, был отпущен. Хотя, судя по хитрой
