Третьего декабря большая группа оппозиционеров (121 человек, включая Троцкого) представила съезду заявление, разъяснявшее их позицию.[1044] Подписавшие его отвергали путь второй партии, настаивали на возвращении в партию исключенных и освобождении арестованных за оппозиционную деятельность. Иначе говоря, был предпринят тактический шаг с целью предотвратить исключение из ВКП(б) основной массы оппозиционеров. Однако эта попытка осталась безрезультатной.
Развязанная на съезде идейно-политическая расправа с оппозицией заставила группу, по разным причинам наиболее близкую в это время к Троцкому, лишь утвердиться в правоте своих критических суждений. 10 декабря Н. И. Муралов, К. Б. Радек и X. Г. Раковский обратились к съезду с новым письменным заявлением.[1045] Они требовали соблюдения демократических принципов и настаивали на правильности выводов, сделанных в предыдущих оппозиционных документах. В заявлении, скорее всего согласованном с Троцким, говорилось: «Мы считаем, что наши взгляды, изложенные в платформе и тезисах, каждый из нас в рамках устава может защищать перед партией. Отказ от защиты своих взглядов в партии политически равносилен отказу от самих взглядов». Этот документ выглядел свидетельством мужества и принципиальности части оппозиции.
Выражением этих качеств явился и новый документ — заявление от 18 декабря, подписанное Мураловым, Радеком, Раковским и Смилгой и оглашенное на съезде Смилгой в тот же день.[1046] Оно касалось предложения об исключении оппозиционных деятелей из ВКП(б), продиктованного Сталиным, внесенного Орджоникидзе и поддержанного делегатами. В заявлении провозглашалось: «Исключение из партии лишает нас партийных прав, но не может освободить нас от тех обязанностей, которые приняты каждым из нас при вступлении в ряды Коммунистической партии». Авторы отвергали приписываемое им намерение создать вторую партию и тем более антисоветскую тенденцию, характеристику их взглядов как меньшевистских, указывая на необходимость внутрипартийной реформы.
Оглашение этого, как и предыдущего, документа, целиком проникнутого коммунистическим догматизмом и фанатизмом (чего стоит хотя бы утверждение, что, будучи исключенными, их авторы будут работать над укреплением компартии!), вызвало новую волну ярости сталинской группы. В «Дневнике съезда» — официальном отчете его секретариата — заявление было названо «наглым» и сказано о том, что съезд «с возмущением отверг обсуждение этой гнуснейшей декларации политических двурушников».[1047]
Иным было поведение некоторых других оппозиционеров, склонявшихся к капитуляции еще до съезда и укрепившихся в этом намерении в его ходе. На следующий день после решения, принятого 18 декабря, об исключении из ВКП(б) 75 оппозиционеров, в том числе, разумеется, всех тех, кто выступил с вышеназванными заявлениями, была оглашена декларация противоположного свойства.[1048] Ее подписали 23 человека, включая Каменева и Зиновьева (датирован документ был предыдущим числом, создавая представление, будто он написан до решения об исключении). Авторы его заявляли о полном идейном и организационном «разоружении», осуждали свои предыдущие взгляды и действия, просили вернуть их в партию. Этот поступок Троцкий назвал «чудовищным вероломством», определив его словами: «Бороться против сталинизма в тех пределах, которые разрешит Сталин».[1049]
Следуя требованию Сталина, Каменев и Зиновьев выступили с обширным открытым письмом,[1050] в котором отреклись от союза с Троцким. Так, буквально на следующий день после исключения активных деятелей оппозиции из ВКП(б) сама оппозиция раскололась. Значительная ее часть капитулировала перед сталинской группой. По поводу капитуляции Зиновьева и Каменева Троцкий писал через два месяца, находясь уже в ссылке: «…есть по крайней мере тот плюс, что мнимые величины выходят из игры, надо думать, выходят навсегда». Попутно он рассказывал: «Когда появилось в газете письмо двух злополучных мушкетеров, я в который раз уже вспомнил пророческие слова Сергея [Мрачковского]: «Не надо блока ни с Иосифом, ни с Григорием, — Иосиф обманет, а Григорий убежит». Григорий действительно убежал».[1051]
Пятнадцатый съезд, который, по словам Троцкого, стал «всесоюзным совещанием сталинской фракции», был важнейшим этапом на пути превращения ВКП(б) в своего рода священный союз совокупного начальства. В воспоминаниях главу об объединенной оппозиции Троцкий завершил словами: «XV-й съезд постановил исключение оппозиции в целом. Исключенные поступали в распоряжение ГПУ».[1052]
Поражение Троцкого как лидера объединенной оппозиции и политического деятеля было обусловлено как объективными, так и личностными причинами, которые тесно переплетались, но вычленить их все же можно.
Объективными причинами являлись прежде всего сущность политической власти в СССР, характер правившей партии, которая все более оформлялась в мощную структуру, ведущую часть тоталитарной системы, находившейся к концу 1920-х годов на заключительной стадии формирования. Эта система не терпела двоецентрия, тяготела к установлению персонального единовластия, прикрытого утопическими идеями, превращенными в демагогические лозунги, ставя в то же время цель упрочения своей власти любыми средствами. Тоталитаризм призван был ко времени завершения своего формирования найти фигуру, способную с наибольшей эффективностью обеспечить функционирование унифицированной социально-политической системы, стремившейся охватить все стороны общественной и личной жизни.[1053] Тот факт, что этой фигурой оказался Сталин, вытекал не только из личностных черт его самого, но и из всего комплекса тоталитарной системы, нуждавшейся в прагматическом диктаторе, опиравшемся на властный аппарат.
Этот общий комплекс дополнялся конкретными обстоятельствами 1920-х годов, когда не только в обывательской, рабоче-крестьянской среде, но и в партийных кругах накопилась невероятная усталость, вызванная непосильным грузом Гражданской войны, военного коммунизма, грандиозных проектов революционного переустройства не только России, но и всего мира. Бывшие ленинские соратники, стремившиеся вкусить, наконец, в полной мере практические результаты своей власти (они пользовались властью в личных целях и ранее, но в нестабильных условиях, под угрозой лишиться не только благ, но и жизни), увидели делового исполнителя этих волеизъявлений в скромном генсеке (только еще начинавшем показывать свою хватку), которого не один Троцкий, но и масса других функционеров считали посредственностью, серой фигурой, не манившей грандиозными всемирными перспективами, а намечавшей создание социалистического рая в недалеком будущем в масштабах собственного отечества. К тому же предполагалось, что эту фигуру можно будет без труда заменить иной, если возникнет нужда.
К числу субъективных причин поражения Троцкого относились его слабость как политического манипулятора, стремление в основном следовать идейным принципам марксистской политики, правилам игры, которые из нее вытекали, тогда как Сталин «возвел в закон жестокий нрав игры без правил» (Владимир Высоцкий). Но были и другие личностные причины, частично связанные с этой главной, а частично существовавшие самостоятельно.
Одна из них — меньшевистское или «полуменыиевистское» прошлое Троцкого, его столкновения с Лениным между двумя революциями в России, его позднее вступление в большевистскую партию. Троцкий никак не мог забыть своих острых и справедливых обвинений по адресу Ленина, выдвигавшихся с 1904 года. Он мог приспособиться к внутренней жизни большевистской партии, к ленинскому диктату и диктаторской государственной власти, которую сам исполнял с полной отдачей. Но все же в глубине души он не был в состоянии избавиться от юношеских надежд на возможность построения рабочей партии не на базе психологии осажденной крепости и вытекающего отсюда безоговорочного подчинения начальству, а с учетом самодеятельности рядовых масс.
Наконец, нельзя не принимать во внимание, что Троцкий чувствовал свое личное превосходство над окружающими, преувеличивал это превосходство, почти не скрывая этого. На виду были его высокомерие, отстраненность от окружающих, стремление смотреть на других, прежде всего на политических соперников, откровенно сверху вниз, тогда как Сталин покамест усиленно маскировался «большевистской скромностью».
Не исключены были непредвиденные повороты, которые могли бы привести к восстановлению Троцкого во властной иерархии, но это могло произойти только при катаклизмах, при внезапном
