Троцкого, его супругу и двух сыновей погрузили в автомобиль. Когда машина приехала на «площадь трех вокзалов», оказалось, что конечным пунктом назначения был не Казанский, как ранее сообщили, а Ярославский вокзал. Точно так же, как из квартиры, агенты понесли Троцкого на руках, но теперь такое поведение лидера оппозиции значения уже не имело. Правда, произошла небольшая физическая стычка. Сын Лев стал кричать занимавшимся своими делами железнодорожникам: «Товарищи, смотрите, как несут товарища Троцкого!» Его схватил за воротник агент ОГПУ. «Ишь, шпингалет!» — прикрикнул он и тут же получил от Сергея удар по щеке.
В конце концов Троцкий с семьей оказались в купе вагона. Остальные купе и коридор были заняты агентами ОГПУ, бдительно сторожившими непокорную группу. В два часа дня 17 января 1928 года паровоз с единственным вагоном двинулся в путь. На глухой подмосковной станции вагон был включен в почтовый поезд, вышедший перед этим с Казанского вокзала в сторону Ташкента и остановленный для проведения этой ответственной, по мнению властей, операции. Здесь Сергей Седов покинул вагон, чтобы возвратиться в Москву, а Лев отправился с родителями.
Депортация проводилась сравнительно толерантно. Конвой, по словам Седовой, был предупредителен и вежлив. «Л[ев] Д[авидович], — писала она, — был настроен бодро, почти весело. Положение определилось. Общая атмосфера стала спокойней».[1060] Правда, багаж был отправлен следующим поездом (видимо, чтобы как можно меньше привлекать внимания к операции), и Троцкому сообщили, что он получит его в городе Пишпек, перед этим переименованном во Фрунзе, откуда предстояло отправиться автомобильным транспортом.
Троцкого угнетало не столько отсутствие бытового багажа, сколько книг и письменных принадлежностей, заботливо уложенных секретарями Сермуксом и Познанским, знавшими его вкусы и привычки и сохранившими верность шефу. Перед отъездом Сергей достал книгу известного ученого и путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского о Туркестанском крае, [1061] по которой Лев и Наталья намеревались познакомиться с будущим местом жительства. Но и эта книга оказалась в багаже. «Мы сидели в вагоне налегке, точно переезжали из одной части города в другую. К вечеру вытянулись на скамьях, опираясь головами на подлокотники. У приоткрытых дверей купе дежурили часовые», — вспоминала Наталья Ивановна.
По мере продвижения на восток конвой становился более предупредительным. Сказывалось традиционно уважительное отношение к Троцкому чуть ли не как к творцу большевистских побед в Гражданской войне. Чем более удалялись от глаз начальства, тем свободнее чувствовали себя охранники, готовые даже оказывать житейские услуги. В Самаре были закуплены смены белья, мыло и другие вещи первой необходимости. Купленным вещам присваивались иронические имена — полотенце имени Менжинского, носки имени Ягоды.
Исключительно важную роль в деятельности Троцкого с этого времени начал играть его старший сын Лев Седов. Активно участвовавший в оппозиции и до этого, теперь он постепенно превращался в основного политического сотрудника и помощника отца. Не успев в Москве даже попрощаться с женой Анной из-за внезапности отъезда, он целиком и полностью отдался политическим делам Троцкого. Его мать писала, правда, значительно преувеличивая ситуацию: «С этих пор он стал нашей единственной связью с внешним миром».
Из Фрунзе путь продолжали сначала на автобусе, затем по высокогорной дороге на телегах и, наконец, вновь на автобусе, высланном из Алма-Аты.
Так Троцкий оказался в третьей, на этот раз советской, ссылке, из которой бежать было почти невозможно, тем более для такого именитого лица, находившегося в изгнании вместе с семьей. К тому же, при всем неприятии сталинского режима, существовавшая власть рассматривалась им не как политически враждебная, а только допускавшая серьезные отклонения от правильного курса. Изгнанник по-прежнему ставил своей задачей не свержение власти, а изменение политики путем замены «центристского» руководства новыми людьми, что повлекло бы восстановление его личных властных функций.
Ссылка Троцкого породила новый анекдот, циркулировавший в Москве в 1929 году. В нем рассказывалось, как Сталин, провожая Троцкого и попыхивая трубкой, заявил ему: «Дальше едешь, тише будешь». Этот анекдот явно придумали те, кто плохо знал характер Льва Давидовича.
Устройство в Алма-Ате. Налаживание связей
Первый месяц Троцкий с семьей жили в алма-атинской гостинице «Джетысу» (в переводе с казахского «Семиречье»). Условия были не из лучших. За две крохотные комнаты необходимо было платить из своего кармана. Комнаты не имели элементарных удобств (ванной, туалета), к которым семья успела привыкнуть как к необходимому условию существования. Правда, Наталье Ивановне будто в насмешку предоставили право пользоваться кухней, но ее оборудование было разрушено и приходилось пользоваться ресторанной пищей, дорогой и мало съедобной, «гибельной для здоровья», как сообщал Троцкий 31 января в телеграфной жалобе Калинину и Менжинскому. «Мы поселены ГПУ [в] гостинице [в] условиях, близких тюремным», — негодовал Лев Давидович, вспоминая, вероятно, более удобные условия первой ссылки по приговору царского суда в Сибирь в годы юности. Особенно раздражал его теперь отказ начальника местного управления ОГПУ дать ему разрешение на охоту.[1062]
Все же, попытавшись несколько припугнуть Троцкого более суровыми мерами, которые, однако, ни в какое сравнение не шли с бесчеловечными каторжными условиями узников уже находившегося в стадии становления ГУЛАГа, высшие власти пока не собирались слишком закручивать гайки. За Троцким, его перепиской было, однако, установлено тщательное наблюдение. Все письма просматривались сотрудниками ОГПУ, и ежемесячные справки посылались Сталину и Менжинскому.[1063]
Сразу по прибытии в Алма-Ату Троцкий начал предпринимать меры для установления связей с разбросанными по стране единомышленниками. Конец января — февраль 1928 года стали временем многочисленных телеграмм и открыток, которые члены семьи и сосланные оппозиционеры посылали Троцкому, зная только, что он находится в Алма-Ате. Адрес был простой: Алма-Ата, почта, до востребования, Седову (у Троцкого был паспорт на фамилию жены).
Получив телеграммы от В. Д. Каспаровой, Н. И. Муралова, И. Н. Смирнова, Троцкий немедленно откликнулся, сообщив свой временный, пока еще гостиничный адрес.
Несколько писем Троцкий получил от своей первой жены А. Л. Соколовской, с которой сохранил дружеские отношения. Александра Львовна выполняла просьбы бывшего супруга, посылала ему литературу. Соколовская рассказала, как проходило ее исключение из ВКП(б). Вот выдержки из ее письма от 2 мая 1928 года: «Ты, надеюсь, знаешь, что мои все политические симпатии всегда совпадают с твоими, даже если мы друг о друге ничего не знаем». На партийном собрании произошел следующий диалог. У Соколовской спросили: «Как, вы даже против исключения Троцкого?» Она ответила: «Я знаю 30 лет Троцкого как самого пламенного революционера, который всегда стоял на этой позиции и даже на одно мгновение не изменил ей». «Как так? — возмущенно заявил председатель собрания. — Ведь он был меньшевиком? А Августовский блок?» Соколовская бросила в ответ: «Я не изучала историю партии по фальсифицированным документам, а сама ее творила. Вы мне про Троцкого не рассказывайте, а у меня про него спросите». Председатель воскликнул: «Я тоже знаю партию не по документам!» Александра, оставшаяся и в пожилые годы прежней юной революционеркой, сохранила за собой последнее слово: «Что ж, так значит не всякому дано умение понимать, что вокруг него делается».[1064]
В одном из первых писем друзьям и единомышленникам (которые затем Троцкий стал рассылать десятками), на этот раз адресованному бывшему наркому почт и телеграфов И. Н. Смирнову, Троцкий писал, что живет пока «в гостинице гоголевских времен».[1065] Через несколько дней, сообщая, что в гостинице «ужасный хаос, который, хотя и не является результатом землетрясения, но очень напоминает последнее» (правда, клопов в номере не было, и это приходилось рассматривать как маленькую радость), Троцкий выражал надежду в ближайшее время заняться охотой, хотя дичи и поубавилось, но она чрезвычайно разнообразна: от перепела до барса и тигра.
В двадцатых числах февраля Троцкому предоставили квартиру, и быт стал постепенно
