исчезновении Сталина и близких к нему партократов, при коренном изменении политической обстановки в СССР. Рассчитывать на это в обозримой перспективе было почти невозможно. Политически активные слои общества постепенно исчезали. Рассчитывать на массовую поддержку Троцкий и его ближайшие сторонники теперь не могли. За баталиями 1927 года, разумеется, следили люди различного социального положения, но в основном отстраненно, не желая ввязываться в неприятные истории. Именно так — «Неприятная история» — писатель-сатирик Михаил Зощенко назвал свой рассказ 1927 года, в котором герой разыгрывает хозяйку дома, куда он пришел в гости: он якобы звонит в Кремль и спрашивает мнение товарища Троцкого о смысле слова «троцкизм». Хозяйка, конечно, шокирована, вечер испорчен.
Отныне Троцкий работал в основном не столько на современников, сколько на потомков.
Глава 8
ССЫЛКА
Изгнание из Москвы
К началу 1928 года были задержаны и находились в заключении примерно полторы тысячи оппозиционеров.[1054] Арестованная в январе 1928 года группа москвичей устроила в Бутырской тюрьме бунт, который был подавлен, а его участники зверски избиты. Сотрудники ОГПУ, готовя Сталину доклад об этом инциденте, завершили его словами: «Таким было поведение злейших врагов партии и Советской власти».[1055]
Существовала вероятность, что судьбу этих людей разделят нераскаявшиеся политические лидеры оппозиции. Однако время прямой физической расправы, по мнению Сталина, еще не наступило. Правившая группа не исключала, что примеру Каменева и Зиновьева последуют другие оппозиционеры, и их покаяние можно будет использовать в пропагандистских целях.
Судя по протоколам Политбюро, вопрос о депортации оппозиционеров им не обсуждался. Можно, однако, не сомневаться, что решение о их высылке в отдаленные районы страны, в частности об удалении Троцкого из Москвы, было принято этим высшим властным органом — скорее всего 23 декабря 1927 года[1056] без включения вопроса в протокол. Воля партократии была оформлена постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 31 декабря 1927 года о ссылке активных деятелей оппозиции.[1057] Само собой разумеется, что решение было принято по прямому указанию Сталина.
В конце декабря 1927 года Троцкого проинформировали о его направлении в Астрахань, где ему будет предоставлена работа. Он ответил, что малярия делает для него невозможным пребывание в этом городе. Неизвестно, страдал ли он на самом деле этой болезнью (некоторые врачи трактовали внезапные повышения температуры именно как редкую форму малярии), но в качестве таковой теперь можно было представить приступы болезненного состояния, сопровождавшие Троцкого на протяжении ряда лет.
Фактически с первых чисел января 1928 года становилось ясно, что речь идет не о направлении на работу, а о ссылке Троцкого в Астрахань, Раковского — в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар), Радека — в Ишим и т. д. 3 января Троцкий был вызван в ОГПУ, но отказался явиться.
Когда поступило это известие, Раковский, Радек и Каспарова потребовали встречи с Орджоникидзе. Они протестовали против места назначения Троцкого, заявляя, что здоровье Льва Давидовича подорвано малярией и он не выдержит тяжелого туманного климата в этом прикаспийском городе. Орджоникидзе занял двойственную позицию, давал неопределенные обещания, а ОГПУ, как украдкой сообщали из этого учреждения тайные симпатизанты Троцкого, планировало в ближайшие дни приступить к осуществлению директивы Политбюро о депортации.
Единственным результатом демаршей оппозиционеров накануне ссылки было удовлетворение их протеста по поводу места нахождения Троцкого — Астрахань была заменена Алма-Атой. Его проинформировали, что он будет депортирован на основании статьи 58 (10) Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшей кары вплоть до расстрела за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Зарубежная печать называла эту расправу «сухой гильотиной».[1058]
Первым в ссылку отправили Троцкого. Отъезд был назначен на 16 января. Троцкому сообщили, что его поезд отходит от Казанского вокзала в 10 часов вечера. В то время как Наталья Ивановна при помощи друзей занималась подготовкой к отъезду, явился старый друг и лечащий врач семьи Ф. А. Гетье, который наивно советовал отложить отъезд в связи с тем, что супруга Троцкого была простужена…[1059] Хотя доктор лечил высшую элиту, характер и масштабы конфликта он не вполне понимал, полагая, что речь идет чуть ли не об очередной деловой поездке.
Тем временем в квартиру Белобородова приходили многие люди попрощаться с Троцким. В эти часы как раз и разыгран был спектакль, задуманный для отправки Троцкого из Москвы без публичного внимания, так как власти опасались связанных с этим волнений или по крайней мере городской и вокзальной суматохи. По телефону без объяснения причин сообщили, что отъезд отложен на два дня, причем сделано это было непосредственно перед предполагавшимся отправлением поезда.
А в это время на Казанском вокзале собрались сотни сторонников оппозиции. Они нашли вагон, в котором якобы намечалось везти их вождя. На крыше вагона установили портрет Троцкого. Однако поезд тронулся, а герой истории так и не появился. Пришедшие вскоре на квартиру Белобородова посланцы с вокзала рассказали, что демонстранты смогли, взявшись за руки и став перед паровозом, остановить состав. Прошел слух, будто Троцкого провели в вагон незаметно. Группа людей ворвалась в вагон, произошла стычка с агентами ОГПУ, были пострадавшие. Поезд отправился с полуторачасовым опозданием, но к этому времени всем уже было известно, что депортация отложена на двое суток. Поздно вечером с вокзала возвратили багаж.
На следующее утро в квартиру явилась большая группа агентов ОГПУ. Троцкому был вручен ордер на арест и немедленную отправку под конвоем в Алма-Ату за подписью Г. Г. Ягоды (этот быстро продвигавшийся первый заместитель председателя ОГПУ в условиях почти постоянных болезней Менжинского сосредоточил в своих руках руководство всем ведомством).
Троцкий решил устроить очередную политическую акцию. Он заявил, что физически отказывается от депортации, которая может быть проведена только с применением насилия. Вместе с женой, сыновьями и несколькими посетителями Лев Давидович заперся в одной из комнат. «Они не знали, как быть, — писала Седова, — колебались, вступали в переговоры со своим начальством по телефону, затем получили инструкции и заявили, что будут ломать дверь, так как получили приказание».
Без особого труда дверь взломали. Собственно, ее никто и не укреплял, не баррикадировал, так как результат был ясен. Когда препятствие устранили, в проеме появился человек, которого Троцкий знал еще по Гражданской войне — некий Кишкин, сопровождавший его в поездках по фронтам, в чем явно сказалось коварство руководителей спецорганов. Командовать нарядом, присланным для ареста Троцкого, поручили его бывшему сотруднику. Он должен был проявить особую ревностность, чтобы заслужить карьерное продвижение.
Кишкин стоял в дверях, взволнованный и растерянный. «Стреляйте в меня, товарищ Троцкий», — повторял он, на что Троцкий ответил: «Не говорите вздора, Кишкин, никто в вас не собирается стрелять, делайте свое дело». Последовала сцена, достойная сатирического памфлета с трагедийным компонентом. Увидев, что Троцкий одет по-домашнему, агенты разыскали ботинки и стали надевать ему на ноги. Точно так же были водружены шуба и шапка. Троцкий не оказывал сопротивления, но и не помогал гэпэушникам, которые затем понесли его к выходу на руках. За ними последовали жена и сыновья. Старший сын Лев звонил во все квартиры и кричал: «Смотрите, несут товарища Троцкого!» В элитном доме жили видные деятели, находившиеся в это время на службе. В дверях появлялись их жены, дети или домашние работницы, которые испуганно отшатывались и запирали двери квартир. Никакого сопротивления никто не собирался оказывать. Но своей цели Троцкий в какой-то мере добился. Слух о том, как насильно отправляли его в ссылку, стремительно стал распространяться по Москве, а затем и в других городах.
