– А вы, сэр, тогда! А вы…
Он не находил нужного слова. Харднетт помог:
– Ты, наверное, хочешь сказать, что я палач?
Парень зыркнул, но промолчал.
– Хочешь – скажи, – разрешил полковник. – Чего уж там. Раз уж случилось обострение свободомыслия. Давай-давай. Стерплю.
Парень сжал зубы и поиграл желваками.
– Ну да, я – палач, – признал Харднетт. – Это очевидно. А что поделать? Кому-то, мой юный друг, нужно делать эту работу. Черную и неблагодарную. Ты ведь не хочешь. Или хочешь? Вижу, не хочешь. Приходится мне. И не думай, что мне это в радость. Я, между прочим, всегда мечтал врачом быть. Чтоб ты знал. Веришь?
Парень опять промолчал, а Харднетт продолжил мечтательным тоном:
– Можешь не верить, но я хотел бы быть врачом. Это такой кайф – больных пользовать. Днем больных пользовать, а по ночам… А по ночам, к примеру, возвышенные стихи писать о всяком разном. О всяком высоком. Причем по старинке писать – пером. Вот. Хочу.
– А для чего тогда в Чрезвычайную подались? – спросил парень, глядя на него исподлобья.
– Для того, мой юный друг, что кто-то должен защищать наше и наших.
Парень осуждающе покачал головой и спросил с вызовом:
– А кто это – «наши»?
– Для меня «наши» – земляне, – спокойно ответил Харднетт. – Земляне, а также те люди, которые стремятся стать землянами. Те, кто собрался плыть в нашем кильватере.
– А те, кто не хочет? Кто они?
– Никто. Для меня – никто.
– Отвратительно все это. Просто отвратительно…
– Что именно?
– Все! – Парень начал заводиться. – Абсолютно все, что вы творите. Ну, взять, допустим, ту же Прохту…
– Ну-ну, – усмехнулся полковник. – Возьми. Только не надорвись.
– Чего вы туда лезете?
Харднетт пожал плечами:
– Тут просто. Помогаем тем, кто объявил себя землянами.
– Но это же жалкая кучка! Большинство-то не хотят.
– И что?
– Пусть они между собой сначала разберутся.
– Это как?
– Ну как… Демократически. Как еще?
– Тот есть – голосованием? В смысле – массовым и свободным волеизъявлением?
Парень кивнул:
– Им самым.
– Забавные слова говоришь, – усмехнулся Харднетт. Посмотрел на паренька внимательней и вдруг спросил: – Сколько тебе?
– Зачем это вам? – напрягся связист.
– Сколько?
– Ну, двадцать четыре.
– Большой уже мальчик. Подружка есть?
– Нет.
– Нет?! – удивился Харднетт. Покачал изумленно головой и подмигнул: – Если у тебя нет подружки, значит, у кого-то их две… Ладно, не тушуйся. Будет когда-нибудь у тебя подружка. Обязательно будет. Или гей?
Парень вздрогнул и, отметая подобные подозрения, быстро сказал:
– Ну, допустим, будет у меня подружка. И что с того? При чем тут все это?
– При чем? А вот при чем. Будет у тебя подружка. И будешь ты ее любить. И она тебя будет любить. И дело до того дойдет, что однажды ты сделаешь ей предложение. А она возьмет и даст тебе свое согласие. Почему бы не дать? Такому-то красавцу да не дать? Глупо не дать. Да?
Парень по-прежнему недоумевал:
– Не пойму, сэр, к чему это вы?
