что-нибудь.
– Разве теперь это имеет значение? – Клейтон говорил совершенно откровенно. Ведь все уже было позади, и не имело смысла цепляться за трагическое прошлое. Он часто говорил об этом Зое. Жильяром же владела навязчивая идея. Впрочем, понять его было можно: в течение двадцати лет он был неразлучен с царскими детьми, он вложил в них всю свою жизнь.
– Для меня – да. Я не успокоюсь, пока не узнаю все, пока не найду тех, кто выжил.
Клейтону эта мысль показалась неожиданной.
– Разве это возможно?
– Я в это не верю. Но я должен удостовериться, иначе я никогда не успокоюсь.
– Вы их очень любили.
– Мы все их любили. Это была удивительная семья; даже некоторые охранники в Сибири смягчались, когда узнавали их поближе. Приходилось постоянно менять охрану, чтобы поддерживать строгие порядки. Это постоянно срывало планы большевиков. Николай был добр ко всем, даже к тем, кто разрушил его империю. Не думаю, что он простил себя за то, что отрекся от престола в их пользу. Он постоянно читал книги по истории и говорил мне, что когда-нибудь мир скажет о нем, что он не исполнил своего долга… отступился… Эта мысль наверняка мучила государя…
Это была попытка проникнуть в душу человека. Попытка заглянуть в то особое время, которое никогда ни для кого из них не вернется. Величие русской истории затмевало даже то, что Клейтон мог предложить Зое в Нью-Йорке. Но он знал, что она там будет счастлива. Она больше никогда не будет мерзнуть и голодать. Это по крайней мере он мог ей обещать. Он уже подумывал о покупке нового дома. Его собственный кирпичный дом в конце Пятой авеню вдруг показался ему слишком маленьким.
Молодожены провели в Берне три дня, а затем Клейтон повез Зою в Женеву и Лозанну.
Они вернулись во Францию в конце февраля и взяли билеты на пароход «Париж» до Нью-Йорка. Из четырех высоких труб в безоблачное небо подымался черный дым. Это был великолепный корабль – гордость французского флота, корабль, простоявший на приколе все три года, что шла война.
Почти всю дорогу Зоя напоминала восторженного ребенка. Она немного поправилась, и глаза ее снова ожили. Несколько раз они ужинали за капитанским столиком и танцевали до поздней ночи. Она даже чувствовала себя виноватой из-за того, что так веселится; она потеряла много близких людей, но теперь Клейтон не позволял ей об этом думать. Он хотел, чтобы она смотрела только вперед, где их ждала новая, совместная жизнь. Он говорил о доме, который они построят, о людях, с которыми ей предстояло встретиться, о детях, которые у них будут. Впереди у нее была целая жизнь. Ей было двадцать лет, и жизнь для нее еще только начиналась.
А в ночь перед прибытием в Нью-Йорк она вручила ему свадебный подарок, который для него берегла. Вещица все еще была завернута в бабушкин шарф. Клейтон задохнулся от изумления, когда увидел пасхальное яйцо работы Фаберже. Когда он раскрыл его, Зоя поставила крошечного золотого лебедя на столик и показала, как он действует, – Это самая красивая вещь, какую я когда-либо видел! Нет, пожалуй, есть еще одна… еще красивее, – сказал он, улыбаясь.
Зоя расстроилась – ведь ей так хотелось; чтобы он оценил ее подарок. Это была ее единственная реликвия, единственное, что связывало ее с прошлой жизнью.
– И что же это?
– Ты, любовь моя. Ты самый красивый и самый лучший подарок.
– Глупый! – Она рассмеялась. Всю ночь они предавались любви, а на рассвете на горизонте показалась статуя Свободы, и пароход пришвартовался в Нью-Йоркском порту.
Глава 29
Зоя стояла на палубе и с трепетом наблюдала, как «Париж» швартуется на Гудзоне. Владельцы гордились, что у них самые длинные сходни в мире. На Зое был черный костюм от Шанель, который ей купил Клейтон перед отъездом из Парижа. К тому времени мадам Шанель перебралась на улицу Камбон, и ее модели выглядели более привлекательными, чем у Пуаре, хотя сама она еще не была столь знаменита. На голове у Зои была изящная шляпка в тон костюму, волосы были собраны в тугой узел; поначалу шляпка казалась Зое очень элегантной, однако сейчас она почувствовала себя бедно одетой: на дамах были дорогие платья и меха, а такого количества ювелирных украшений она не видела с тех пор, как уехала из России. У нее же было только узкое золотое обручальное кольцо, которое в мэрии надел ей на палец Клейтон.
Здесь, в отличие от Гавра, шампанское не подносили: французские корабли должны были подчиняться недавно введенному запрету на спиртное, который действовал на протяжении последних трех миль перед заходом в порт; спиртное подавали только в нейтральных водах, а на американских пароходах не подавали вовсе, что привело к росту популярности французских и британских линий.
Очертания Нью-Йорка совершенно потрясли Зою.
Здесь не было ни церквей, ни куполов, ни шпилей – древнего изящества России, – ни грациозной красоты Парижа. Этот город был современным, живым, энергичным, и она чувствовала себя совсем юной, идя за Клейтоном к его «Испано-Сюизе».
– Ну как, малышка? – Клейтон не сводил с нее счастливых глаз, пока они не свернули на Пятую авеню и не подъехали к дому, в котором он жил когда-то со своей первой женой. Небольшой, но элегантный дом был построен по проекту Элси де Волф – де Волф и жена Клейтона были близкими подругами; по ее проекту строились дома Асторов и Вандербильтов в Нью-Йорке, а также многие дома их друзей в Бостоне.
– Клейтон, это великолепно!
Целая эпоха отделяла их от заснеженных дорог, по которым когда-то Зоя на тройке ездила в Царское Село. По улицам сновали пролетки и автомобили, женщины красовались в ярких, отороченных мехом пальто, их сопровождали высокие стройные мужчины.
У всех был радостный и возбужденный вид, и глаза у Зои заблестели, когда она вышла из машины и взглянула на кирпичный дом. Конечно, он был меньше, чем дворец на Фонтанке, но, по американским стандартам, он все же был очень большим, а когда она вошла в отделанный мрамором холл, две служанки в серых форменных платьях, накрахмаленных передниках и шапочках взяли у нее пальто. Зоя застенчиво им улыбнулась.