ей на колено… рука ее мужа.
Джейн смотрит на его руку, лежащую поверх черного пальто, которое они покупали вместе. Большая рука пожилого мужчины, красивая рука, с длинными пальцами, исчерченная набухшими венами, настолько же знакомая ей — ну почти, — как ее собственная.
— С тобой все в порядке, Джейн? — Он шепчет, почти прислонив губы к ее уху, но ей кажется, что он говорит слишком громко.
Она двумя пальцами описывает круг — это их личный язык знаков из далекого прошлого:
— Ты в порядке, Джейн? — спрашивает он уже на тротуаре, беря ее под руку.
— Ой, знаешь, меня как-то утомляет эта тяжелая музыка. Ты не против?
— Да нет. С меня достаточно.
В машине, в темноте и тишине их машины, она ощущает, как между ними возникает некое общее знание. Так было и в церкви: оно сидело там, на скамье между ними, тесно прижавшись к обоим, словно ребенок, это таинственное, незримое нечто, непрошено проникшее в их вечер.
— О господи, — тихонько проговорила Джейн.
— Что, Джейни?
Она покачала головой, и он больше не спрашивал.
Светофор впереди зажег желтый свет, Генри сбавил ход, поехал совсем медленно и остановился.
— Я ее ненавижу! — вырвалось вдруг у Джейн.
— Кого? — удивленно спросил Генри. — Оливию Киттеридж?
— Конечно нет! С чего бы вдруг мне ненавидеть Оливию Киттеридж? Донну Грейнджер. Я ее просто терпеть не могу. В ней есть что-то такое, от чего мурашки по всему телу, — гадость какая-то. Воображала.
— Не думаю, что все это стоит такого взрыва эмоций, Джейни. На самом деле не стоит, ты согласна? — спросил Боб, и она уголком глаза увидела, что он не повернул головы в ее сторону, чтобы на нее взглянуть.
В последовавшей затем тишине гнев Джейн все разрастался: он становился огромным, наплывал, словно вода, заполнявшая пространство вокруг них, будто они проезжали по мосту над прудом и вдруг оказались внизу, — затхлые, холодные воды пруда поднимались, заливая их обоих.
— Она была так занята, посещая парикмахерские, что даже не заметила, что ее дочь беременна! Даже не знала об этом! Да и сейчас, скорее всего, не знает. До сих пор
— Ты была добра к этим девочкам.
— Впрочем, ее младшая сестра, Пэтти… Противная девчонка. Я ей никогда не доверяла, и Трейси тоже не следовало ей доверять.
— Господи, что ты такое говоришь?
— Знаешь, Трейси была слишком простодушна. Разве ты не помнишь, как они устроили у нас ночной девичник[31] и в результате Трейси чувствовала себя совершенно подавленной?
— Да этих ночных девичников было, наверное, больше сотни за все те годы, Джейни. Нет, того девичника я не помню.
— Пэтти Грейнджер рассказала Трейси, что одна девочка в классе ее не любит.
— О чем ты говоришь?! Ты же любила Пэтти.
— Я
— Джейни, успокойся.
— Будь добр, не говори мне «успокойся»! — сказала она. — Будь добр, не говори мне этого, Боб.
Джейн услышала, как он тихонько вздохнул, представила себе в темноте, как он поднимает глаза к небесам.
Остаток пути они ехали в молчании, проезжая мимо рождественских огней, мимо то вспыхивавших, то гаснувших рождественских оленей; Джейн смотрела в окно, глубоко засунув руки в карманы пальто. Только после того, как они оставили город позади и выехали на последний, длинный отрезок дороги Бейзинг-Хилл- роуд, Джейн заговорила снова, спокойно, в ее тоне слышалось искреннее замешательство.
— Бобби, я не знала, что ты когда-то случайно встретился с Лидиями в аэропорту Орландо. Мне думается, ты никогда мне об этом не говорил.
— Ты, вероятно, забыла. Это было очень давно.
Впереди них сквозь деревья сиял лунный серп — крохотная, сверкающая, изогнутая, бесконечно малая частица на черном небе ночи, и что-то шевельнулось в заполненном водой мозгу Джейн. Это было воспоминание о том, как та женщина — миссис Лидия — взглянула на нее, а потом отвела глаза, собираясь подниматься по лестнице на галерею. Теперь уже вполне намеренно, Джейн взяла совершенно спокойный тон — тон непринужденной беседы.
— Бобби, — попросила она, — прошу тебя, скажи мне правду: на самом деле ты встретился с ними в аэропорту Майами, ведь так?
И когда он не ответил, Джейн вдруг ощутила боль в кишечнике, и где-то глубоко внутри все у нее содрогнулось; какой усталой вдруг сделала ее эта особая, такая знакомая боль, эта тяжесть, которая представлялась ей толстым листом потускневшего серебра, разворачивающимся у нее внутри, а затем застилающим и все снаружи, гасящим рождественские огни, накрывающим уличные фонари, свежий снег, прелесть всего окружающего… все исчезло, ничего не осталось.
— О господи, — произнесла она. — Не могу этому поверить. — И добавила: — Правда не могу поверить.
Боб завел машину на въездную аллею и выключил двигатель. Оба они остались сидеть.
— Джейни, — сказал он.
— Скажи мне. — Такая спокойная. Она даже вздохнула. — Прошу тебя — скажи мне.
В темноте машины она слышала, что теперь его дыхание участилось — как и ее собственное. Ей хотелось сказать ему, что теперь их сердца слишком стары для такого, нельзя причинять такое сердцу, нельзя надеяться, что оно такое выдержит.
В тусклом свете, доходившем к ним от крыльца, лицо Боба казалось мертвенно-бледным, призрачным. Только бы он не умер прямо здесь и сейчас.
— Просто скажи мне, — повторила она совсем по-доброму.
— У нее оказался рак груди, Джейни. Тогда, весной, она позвонила мне в контору, перед моим уходом на пенсию, а до тех пор я много лет ничего от нее не слышал. Много лет, Джейни.
— Ладно, — сказала Джейн.
— Она была очень несчастна. У меня на душе стало нехорошо. — Боб по-прежнему не смотрел на нее: смотрел куда-то вперед, над рулевым колесом. — Я почувствовал… Ну, не знаю. Могу только сказать тебе — я жалею, что она мне позвонила. — Теперь он откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. — Мне надо было лететь в Орландо, закрыть тот счет, вот я и сказал ей, что заеду повидаться, и так и сделал. Я отправился в Майами и увиделся с ней, и это было ужасно, в этом было что-то трагичное и жалкое. На следующий день я улетал из Майами, где и встретил Грейнджеров.
— Ты провел с ней ночь в Майами?
Теперь Джейн била дрожь, у нее стучали бы зубы, если бы она дала им волю.
Боб как-то обмяк в кресле. Голова его покоилась на подголовнике, глаза были закрыты.
— Я хотел в тот же вечер уехать назад в Орландо на машине. Так я запланировал заранее. Но час был слишком поздний. И мне казалось неловким уехать, да и, откровенно говоря, я не чувствовал себя способным такой поздней ночью благополучно довести машину до Орландо. Это было ужасно, Джейни. Если