отдохнувший за ночь человек. Закинув руки за голову, блаженно потянулся и вдруг рывком поднялся с дивана: глаза недоумевающе уставились в круглый циферблат будильника, показывающего полдень. Дмитрий встряхнул будильник, поднес к уху и, убедившись, что завод не вышел, поставил на место. Проспал!..
— Ха-ха! — прозвучал смех.
Дмитрий обернулся, увидел в дверях смеющегося Скрябина.
— Павлуша! — радостно воскликнул Пичугин, порывисто кидаясь навстречу вошедшему.
— Постой, постой... задушишь, — шутливо отбивался тот, ловко высвободившись из бурных объятий.
— Ну, рассказывай, как дела? Доставил оружие? — спрашивал Дмитрий.
— Все в порядке.
Пока Дмитрий одевался, Скрябин коротко, по-военному, докладывал: пришлось задержаться в пути, так как на всех проселочных дорогах расставлены вражеские дозоры; в одном месте натолкнулись на засаду, приняли короткий бой, под покровом ночи удалось уйти; в Усть-Суерскую прибыли на рассвете, оружие разгружено в каменный оклад; люди накормлены и сейчас отдыхают.
— Молодчина! Спасибо! А я-то хорош, валяюсь до обеда...
— Зря оправдываешься, Дмитрий Егорович. Это я позаботился, чтобы ты выспался хорошенько... Ну, чего уставился? Так же не годится: питаешься черт знает как, не спишь. Надолго ли тебя хватит?
— Такое теперь время, — буркнул Пичугин и стал натягивать тугие сапоги.
Для Скрябина нашлось много дел: Пичугин поручил ему руководство волисполкомом, председатель которого, бывший солдат, незадолго до белочешского мятежа выехал в Курган на операцию да так и не вернулся из города. На селе никто не знал о его судьбе.
Через несколько дней Пичугин спросил Скрябина:
— Ну, как чувствуешь себя на посту волостного начальника?
Тот насупился, промолчал.
— Вот что, Павел, изволь отвечать откровенно!
— Душой кривить не привык, Дмитрий Егорович! Думал, дашь мне настоящее дело, а тут чертовщина какая-то... Сидишь в кабинете, разбираешь жалобы да подписываешь бумаги. Нет, уволь меня от канцелярщины. Чиновником быть не хочу!
— Чиновник, говоришь?! — вспылил Пичугин. Мгновение он сердито смотрел в окно, а когда повернулся, лицо его уже озаряла мягкая улыбка.
Он размашисто зашагал по кабинету.
— Послушай, Павел... Нам, большевикам, иногда приходится делать не то, чего хотелось бы. Знаю, натура у тебя боевая, от бумаг у тебя душу мутит, но пойми обстановку! Буржуазии с помощью чехов удалось совершить контрреволюционный переворот в Кургане, она рассчитывает, что Советы в уезде распадутся сами. Не выйдет! Где можем, мы должны удержать власть в руках. Это очень важно! Мы не имеем права лишать народ веры в Советы, а народ это такая, брат, силища...
Скрябин невольно залюбовался удивительно моложавым лицом Дмитрия с крохотными, точно приклеенными усиками на мальчишески вздернутой верхней губе.
— Дмитрий Егорович, сколько тебе лет? — неожиданно спросил он.
— Двадцать пять... А что?
— Да вот гляжу и думаю: кто научил тебя житейской премудрости?
— Партия!
Пичугин устало опустился на диван, откинулся на широкую кожаную спинку. Рядом с ним пристроился Скрябин. С минуту они молчали.
— Веками народ мечтал о счастливой жизни, — тихо, словно сам с собой, заговорил Дмитрий. — И вот она пришла. Имя ее — советская власть, а ты, Павел, ее представитель!..
Скрябин не ответил, но по тому, как тепло засветились его глаза, Дмитрий понял, что он взволнован.
— Мы, — продолжал Пичугин, вставая, — должны поднять народ на врага! Давай завтра соберем командиров боевых дружин, раздадим оружие, и тогда можно начинать партизанскую войну...
— А я бы сделал не так.
Пичугин выжидательно остановился перед Скрябиным, продолжавшим сидеть на диване. И тот изложил свой план.
— Надо созвать волостной съезд фронтовиков, принять на нем торжественную партизанскую присягу, вручить боевое знамя. Партизаны, вступая в отряд, почувствуют силу товарищеской спайки и солидарности, дух сознательной дисциплины.
Скрябин умолк, пытливо взглянул на Пичугина. Задумавшись, тот пощипывал кончики усов.
— Что ж, об этом стоит подумать, Павлуша.
— Подумай, — просто ответил Скрябин.
Весть о слете фронтовиков всколыхнула волость. Из самых отдаленных деревень шли в Усть-Суерскую коммунисты, солдаты, парни призывного возраста. С ними беседовал Пичугин.
Многих он знал лично по работе в крестьянской секции уездного Совдепа в Кургане. Это были надежные, проверенные люди, на которых можно вполне положиться.
Особенно обрадовал Дмитрия приезд Ильи Корюкина. Они не виделись после памятной встречи у Белого Яра. За это время пополнились ряды менщиковских партизан, в отряде стало около двадцати человек.
— Готовы выполнить самое, опасное поручение! — взволнованно закончил свой рассказ Корюкин.
— Верю!.. — Пичугин внимательно посмотрел на собеседника, словно видел его впервые. — Так вот, друже, запомни: ты больше не коммунист и не партизан!
— Что?! — задохнувшись, выкрикнул Корюкин. На его обострившихся скулах забегали нервные желваки.
— Да, Илья, отныне ты должен быть нашим «врагом». Так надо... Садись и слушай!
Пичугин заговорил сухим металлическим голосом... Борьба будет длительной и упорной. Чехам удалось захватить Челябинск, Омск, Ново-Николаевск, мятеж распространился на Волгу. Нельзя допустить, чтобы Сибирь была отрезана от центральной России. Враг силен и коварен. Придется не только сражаться с ним оружием, но вести скрытую, невидимую борьбу. Всюду должны быть наши люди, они нужны и в стане врага. От этих людей потребуется не просто храбрость, а необычайная, почти нечеловеческая выдержка, умение носить маску. Маску врага...
— Это задание партии, — тихо произнес Пичугин и дружески протянул руку. Илья твердо и решительно пожал ее.
...Длинная вереница всадников растянулась от самой Усть-Суерской до речной переправы. Перегруженный паромчик, натужно поскрипывая, медленно плыл через Тобол. Десяток проворных рук, держа веревочный канат, дружно помогали ворчливому паромщику преодолеть быстрину у крутого правого берега. Едва паром причалил,, как парии спрыгнули на деревянные мостки и с веселым гиканьем стали сводить на берег упирающихся лошадей.
На берегу пестрели толпы народа. В стороне паслись стреноженные лошади, а всадники, разбившись на группы, отдыхали в прохладной тени тальника. Вновь прибывающие, отыскав односельчан, подсаживались в кружок. Над поляной стоял многоголосый шум, в свежем утреннем воздухе таяли бесчисленные махорочные дымки, слышались неторопливые разговоры о крестьянском житье-бытье.
Усть-суерцы расположились около старой березы. Навалившись спиной на ее корявый ствол, худощавый солдат задумчивым взглядом обвел широкий луг, густо покрытый стрельчатыми метелками полевого костра и пушистыми усиками мятлика. В жарких лучах солнца степь играла и переливала всеми цветами радуги. «Хороша землица, — думал солдат. — Неужли опять отнимут ее у мужиков? Не отдадим!».
— Идут! Идут... — зашумели вокруг.
От речной переправы легко поднимались на косогор Пичугин и Скрябин. Рядом с ними шагал какой-то великан с лицом цыгана. Незнакомец был одет в длинную неподпоясанную рубаху; левая рука его, забинтованная в запястье, покоилась на широкой повязке, а в правой он нес древко со свернутым знаменем. Они прошли к старой березе, где стояли усть-суерцы. Сюда подвинулись и остальные.
— Товарищи фронтовики! — зычно крикнул Скрябин. Стало тихо. — Волостной комитет партии и