если Улу-Мухаммед на вторые сутки к Москве пожалует?
Более всего тяготила Василия Васильевича измена Дмитрия Шемяки. Это был вызов старшему брату, на который нужно ответить. А значит, вновь война и, как прежде, разделится Русь надвое, где невозможно выявить правого и виноватого. Москва стольным городом не будет, если удельные князья задираться начнут! Хоть Дмитрий Шемяка и брат, однако вреднее любого татарина. Ордынец на великокняжеский стол не позарится, от него золотом откупиться можно, а Дмитрию Юрьевичу непременно Москву подавай!
В тревожном ожидании прошел и следующий день. Великий князь собрал дружину, вышел в поле, а потом вернулся в стан. Воинство его, как и прежде, было послушным – побряцали оружием, поупражнялись в метании копий и стали готовиться к вечерней молитве. Для многих этот вечер, возможно, станет последним.
– Пусть этой ночью дружинники веселятся, – распорядился великий князь. – Пусть пьют и едят столько, сколько вместят их утробы.
Воеводы объявили волю великого князя. Отроки одобрительно загудели, предвкушая обильное возлияние.
– Сотникам и десятникам следить за порядком, – предупреждали воеводы. – Кто меч на товарища поднимет, тот будет лишен живота сам!
Об этой традиции – сытно кормить и поить своих воинов перед боем – знали все. Немного перед смертью надо: поесть вдоволь, попить послаще. Бабу бы вот еще обнять… Да где тут, все попрятались!
– Сколько я с Василием Васильевичем хожу, так он ни разу хмельного зелья для своей дружины не пожалел, – говорил лохматый десятник, опрокидывая содержимое огромного ковша к себе в нутро. – А за такого и умереть не жалко, – добавлял он охмелевшим голосом. – Как выйдем поутру, так и схлестнемся с татарами!
Великий князь Московский не пожалел угощения для всех, не осталась без хмельного и посошная рать. Многие упились и завалились спать здесь же, у костров, и, когда ужин был в самом разгаре, кто-то в центре стана, близ княжеского шатра, затянул голосистую песню. Отрок пел про молодого удальца и девицу-красу да про отчима-лиходея, что посмел взглянуть на молодую невестушку и отобрать ее по праву старшего. И каждому, кто слышал слова этой песни, на миг взгрустнулось. В молодом голосе чувствовалась тоска, да такая, что многим подумалось, уж не у него ли отчим отбил жену. Вместе со всеми заслушался и князь: отдернул полог шатра, да так и стоял, дивясь голосу, а потом, когда певец умолк, Василий Васильевич поманил к себе Прошку и спросил:
– Что это за отрок? Почему я его раньше не слышал?
– В дороге подобрали, князь. Может, сказать ему, чтобы еще что-нибудь спел? – предложил Прохор.
– Не надо, – подумав, отказался Василий. – Лучше прежнего не споет. А певца наказываю беречь! Пусть во время сечи в обозе находится!
Бояре уже заждались великого князя. Сидели подле стола, не решаясь без него начать пир, черпать ковшами вино, а когда он наконец переступил порог шатра, в волнении подвинулись к дубовой бочке.
– Угощайтесь, бояре! Угощайтесь! – махнул рукой великий князь.
И бояре не спеша, помня о своем достоинстве, один за другим черпали ковшами хмельное, мутноватое зелье.
Великий князь пил вместе со всеми, не отставал, почти не хмелел, все подмечал, все видел.
Пили до поздней ночи, бояре вставали с чашами, наполненными вином до самых краев, и, желая великому князю доброго здравия, выпивали все до капли.
Дошла очередь и до Прошки Пришельца.
– Ну-ка, Митяй, – подозвал он боярского сына, – налей до краев! – И когда вино закапало через край на ковры, поспешно остановил: – Хватит! Куда же ты льешь?! Не видишь, что ли, дурья башка! Полно уже!
Осмотрелся Прохор по сторонам. Бояре осовели, казалось, ничто не напоминало скорого сражения. Он долго взирал на пьяное застолье. Нехорошее предчувствие мучило боярина.
– Говори, Пришелец, что ж ты замер? – подбодрил любимца московский князь.
Уже никто из бояр не помнил, что Прошка из пришлых, что явился его отец из-за моря да и остался на Русской земле. А как простился с белым светом, кроме драного кафтана, оставил сыну множество рассказов, которые способны удивить любого слушателя. Видно, этим и приглянулся Прохор великому князю, оттого и приблизил его к себе, потом боярством пожаловал. Так устроена Русская земля: кто попробовал сдобного хлеба с ее полей, тот прикипает к ней уже всем сердцем. Прошка Пришелец не чувствовал в себе чужой крови, он вырос на этой земле, стал ее частью давно и вместе со всеми готовился сегодня к завтрашней битве, а сейчас праздновал последний мирный день.
– Выпьем же за то, чтобы одолеть басурман меньшей силой, – начал Прохор. – И чтобы как можно меньше крови русской утекло в поле. А где прольется кровь, хлеба там встанут высокими. Каждый, кто надломит краюху, пусть вспомнит всех, сложивших голову в этой сече. Мы бились за землю Русскую и погибли не зря.
Бояре и князья пили всю ночь, а раннее утро сморило и воевод, и дружину. Не спали только заставы, и слышно было, как перекликаются между собой дозорные и иной раз в приветствие прозвучит и труба.
Татары не появились и на следующий день. Не было их и через неделю. Рать великого князя, устав от долгого ожидания, понемногу начала роптать. Зашептались между собой и удельные князья.
– Василий-то нас подле себя держит, как холопов каких-то. А татар все нет! Может, они обратно к себе в Казань вернулись? Тогда зачем ему мы? – говорил Михаил Андреевич, поглядывая на брата.
Иван Андреевич в сердцах поддел пылающий уголек палкой, и он, отлетев в сторону, брызнул яркими искрами. Каждый из братьев по отдельности не смел перечить великому князю, но, если случалось им быть вместе, перед их силой отступал и он.
– У великого московского князя свои дружины, а у нас свои, – поддержал брата Иван Можайский. – Если татар нет, так чего зазря отроков морить! Если бы казанцы сечи хотели, так давно бы Нерль перешли. Надо о нашей воле великому князю сказать, пускай подле себя зря не держит! Дома дел полно!
Воеводы пришли к московскому князю смиренно, но за этой покорностью Василий Васильевич угадал злое сопротивление его воле. И чем ниже склонялись головы князей, тем больше неудовольствия зрело против великого государя. И деревья гнутся в ураган, только и он не вечен: пошумел и утих, а лес как рос, так и будет расти далее, цепляясь ветками за небо. Так и князь Московский всегда первый среди младших братьев, что бы они ни говорили.
– Государь, московский князь великий, – вышел вперед Иван Андреевич, – ты не серчай на нас шибко, только ведь мы не холопы твои. Каждый из нас в своем уделе хозяин! Вот мы у тебя и спросить хотим: ежели татары не пришли, так чего нам здесь без толку томиться? По домам пора разъезжаться!
Государь сидел в самом углу шатра, на скуластое лицо падала тень. Может, нарочно так сел, чтобы глаз не было видно. Не дрогнул государь, будто и не слышал Ивана Можайского, только руки потянулись к поясу.
Иван Андреевич исподлобья наблюдал за великим князем, ждал ответа на свои слова.
– Что ж… вы люди вольные, – вымолвил князь, – поезжайте себе. А я со своей дружиной еще задержусь.
Иван Андреевич не ожидал такого быстрого решения от государя.
– Если бы татары были, то уж давно бы объявились здесь. А так, видать, совсем с наших земель подались, – пытался он оправдаться.
Московский князь хотел напомнить, что ордынцы умеют прятаться, как никто: пробираются оврагами и низинами, подолгу могут сидеть в лесу, а потом появляются словно из-под земли и внезапно уходят. Добыча их всегда обильная, как жатва в урожайную годину. Промолчал Василий Васильевич.
Подумав, Иван Андреевич добавил:
– Мы далеко не пойдем. Поставим здесь в двадцати верстах заставы, а ежели действительно ворог нагрянет, так ты, Василий Васильевич, дай нам знать.
– Хорошо, – кивнул головой великий князь. – Ступайте себе. Дайте мне помолиться.
Утро еще только занималось, а великий князь встретил его на ногах. Отстоял заутреню, испил кваску. В эту ночь он не спал, хоть и недолог был разговор с князьями, а ранил сердце. Каждый удельный князь на