О-Хару ни в коем случае, не должна называть её «Кой-сан», только «госпожа Абэ» звонить в Асию по телефону О-Хару не следует, в случае необходимости она должна приехать сама либо Сатико пошлёт туда доверенного человека. О-Хару должна иметь в виду, что Таэко запрещено встречаться с Миёси и что Миёси не знает её будущего местопребывания наконец, О-Хару надлежит немедленно сообщать в Асию обо всех подозрительных письмах, телефонных звонках и посетителях.
Выслушав хозяйку, О-Хару огорошила её сообщением о том, что служанки догадались обо всём ещё до того, как Сатико с сёстрами уехали в Токио. Каким образом? — спросила Сатико. Первой заметила О-Тэру, отвечала О-Хару. С Кой-сан, дескать, что-то неладно. Не иначе как она в положении. Но, конечно, ни с кем из посторонних они ничего не обсуждали, поспешила добавить О-Хару.
Однажды, вскоре после, отъезда Таэко, вернувшись со службы, Тэйноскэ рассказал жене, что виделся с Окубатой. В своё время он слышал, что Окубата живёт в Нисиномии неподалёку от «Иппон мацу», но там его не оказалось. Расспросив соседей, он узнал, что с месяц назад тот уехал оттуда и поселился в Сюкугаве, в гостинице под названием «Пайнкрэст». Тэйноскэ поехал туда, но, как выяснилось, Окубата прожил в гостинице всего неделю, после чего перебрался в меблированные комнаты «Эйраку» вблизи станции «Коракуэн». Там Тэйноскэ в конце концов его и разыскал. Хотя разговор между ними проходил не так гладко, как он рассчитывал, в целом Тэйноскэ остался доволен его результатами.
Тэйноскэ начал с того, что сказал: ему больно и стыдно сознавать, что в семье Макиока выросла такая распутница, и он глубоко сочувствует Окубате, который имел несчастье к ней привязаться.
На первых порах Окубата держался вполне миролюбиво. «А где теперь Кой-сан? Она уехала вместе с О-Хару?» — спросил он с невинным видом. «Не нужно об этом спрашивать, — осадил его Тэйноскэ. — Даже Миёси не знает, где сейчас Таэко». Окубата умолк и задумался. «Нельзя ли просить вас, — продолжал Тэйноскэ, — отныне считать, что дела Таэко не имеют к вам никакого отношения?» Тут Окубата не выдержал и вспылил: «Не волнуйтесь, я-то оставлю её в покое, но неужели вы позволите Кой-сан выйти замуж за такого человека? Ведь о его прошлом ничего не известно, разве только, что перед тем, как поступить в этот бар, он служил официантом на каком-то иностранном судне. В случае Итакуры было по крайней мере ясно, откуда он родом. А что мы знаем о семье Миёси? Я, например, не думаю, что у него безупречная биография, раз он подался в моряки».
В ответ на эту тираду Тэйноскэ сказал, что весьма благодарен Окубате за предостережение, которое, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Кстати, продолжал Тэйноскэ, он хотел бы просить Окубату об одном одолжении. Вполне понятно, что после всего случившегося Окубата не может не испытывать к Таэко ненависти, но ведь её сёстры ни в чем не виноваты. Может ли Тэйноскэ надеяться, что ради них, ради их доброго имени, он не будет никому рассказывать о беременности Таэко? Если об этом станет известно, то больше всех пострадает Юкико, которую всё ещё не удалось выдать замуж. Может ли Окубата обещать, что будет молчать?
Разумеется, ответил Окубата после некоторого колебания. Он не питает никакой неприязни к Кой-сан и тем более не намерен предпринимать ничего такого, что могло бы повредить её сёстрам.
Успокоенный, Тэйноскэ вернулся к себе в контору. Вскоре раздался телефонный звонок от Окубаты. Дело в том, промямлил Окубата, что ему тоже хотелось бы кое о чём попросить Тэйноскэ. Нельзя ли зайти к нему сейчас на службу?
Через несколько, минут Окубата уже стоял в кабинете Тэйноскэ. Помявшись для начала, он вдруг напустил на себя скорбный вид и заговорил тоном трагической обречённости. Да, после утреннего разговора с Тэйноскэ он понял, что ему ничего не остаётся, как забыть Кой-сан. Но разве легко навсегда расстаться с женщиной, которую он любил на протяжении десяти лет? К тому же, как, должно быть, известно Тэйноскэ, из-за Кой-сан перед ним закрылись двери родного дома, и он вынужден ютиться в жалких меблированных комнатах. Теперь, когда Кой-сан его покинула, у него в целом свете не осталось ни единой родной души…
Окубата выдержал паузу и со смущённой улыбкой продолжал. Стыдно признаваться в этом, но он весьма стеснён в средствах. В своё время… нет, право же, ему неловко об этом говорить… в своё время он дал Кой-сан кое-какие деньги, так сказать, взаймы. Так вот, нельзя ли получить их назад? (Окубата слегка покраснел.) Нет, он давал эти деньги без всякой задней мысли, и, если бы не крайняя нужда, ему и в голову не пришло бы настаивать на возвращении долга…
Конечно, конечно, согласился Тэйноскэ, всё эти деньги должны быть ему возвращены. О какой сумме идёт речь? Точной суммы он назвать не может, ответил Окубата. Об этом лучше спросить Кой-сан. Но что если он скажет: две тысячи иен?
Тэйноскэ подумал, что ему действительно следует обсудить этот вопрос с Таэко. Прикинув, однако, что за своё молчание Окубата мог заломить цену и повыше, Тэйноскэ сразу же подписал чек на требуемую сумму. Протягивая чек Окубате, Тэйноскэ повторил, что рассчитывает на его деликатность. Что бы ни случилось, он не должен никому ни слова, ни полслова говорить о беременности Таэко. «Не извольте беспокоиться. Эта тайна во мне как в могиле», — заверил Окубата и направился к двери. Итак, по крайней мере на сегодняшний день, дела Таэко удалось уладить.
В самый разгар суеты и волнений, связанных с Таэко, пришло письмо от Мицуё. Она выражала искреннюю признательность Сатико и её сёстрам за участие в прощальном вечере и сообщала, что её мать благополучно отбыла в Америку что г-н Мимаки в середине ноября намерен приехать в Кансай и нанести визит в Асию что будет очень приятно, если г-н Макиока любезно согласится встретиться с ним и что, наконец, супруги Кунисима шлют им сердечный привет.
А ещё неделю спустя Сатико получила письмо от старшей сестры. Обычно Цуруко бралась за кисть только тогда, когда ей требовалось сообщить что-то очень важное. На сей раз, однако, она писала сестре просто так, без определённой цели.
Дорогая Сатико!
Я так надеялась, что у нас будет возможность хорошенько, бел спешки потолковать, но у тебя, к сожалению, не нашлось для этого времени. Остались ли вы довольны посещённом театра. В следующий раз непременно возьмите меня с собой.
Есть ли у вас какие-нибудь новости в связи с г-ном Мимаки? Я пока ничего не рассказываю Тацуо, — это было бы преждевременно, — но от души надеюсь, что на сей раз вес завершится благополучно. По- видимому, нет надобности наводить справки о человеке из такой известной семьи, но если вы сочтёте это необходимым, дайте нам знать. Мне очень неловко, что мы постоянно перекладываем всё хлопоты на вас с Тэйноскэ.
Теперь, когда дети подросли, у меня появилось время, чтобы писать письма и даже урывками заниматься каллиграфией. Продолжаете ли вы с Юкико брать уроки? К сожалению, у меня нет учебника каллиграфии, и я давно уже собиралась спросить, не завалялась ли у вас какая-нибудь старенькая пропись? Если да, пришлите мне её, я буду от души благодарна. А если там окажутся пометки, сделанные рукой вашей учительницы, то и подавно.
Раз уж я принялась попрошайничать, рискну заодно обременить тебя ещё одной просьбой. Нет ли у тебя какого-нибудь старого, ненужного белья, которое ты собираешься выбросить или раздать служанкам? Если есть, пришли его мне, пожалуйста, я найду ему применение. Пусть Юкико и Кой-сан тоже посмотрят, не осталось ли у них стареньких нижних кимоно, панталон и прочих вещей, которые они уже не носят. По мере того как дети растут, забот у меня убавляется, но зато расходы всё увеличиваются. Мне приходится экономить буквально на всём. Безденежье — неприятная вещь. Я уже не чаю дождаться, когда жизнь станет хоть немного полегче.
Ну вот, хотела написать тебе бодрое письмо, а получается, что я жалуюсь. Значит, пора кончать. Жду от тебя добрых вестей. Передай, пожалуйста, поклон от меня Тэйноскэ, Эцуко и Юкико,
Твоя Цуруко.
5 ноября.
