Извилиста река Пресня, разлилась по осени.
В стремнине бился кораблик из скорлупы яичной - а внутри мерцал огарок родительской свечки.
Далеко-высоко уплыл холодный кораблик в подземные струи, в море Окаян.
Снегопады Пресню рушником холщовым утешили к Рождеству. Надежно запорошили поземки пожарище до весны
... В доме у Харитонья в переулке, явился, как всегда малахитовый лакей, принес рассветное лакомство на серебряном блюде.
Кавалер из чернобурых мехов выпростался нагишом. Спал по-детски.
Улыбался, свободный от прелести, два часа назад с Пресни вернулся.
Уронил лакей серебро, перекрестился.
Потому что обновилось лицо Кавалера после убийства, никем не уличенного, как старинные иконы в монастырях обновляются - чуть не мироточит.
Убил князь мужика. Успокоился.
Вот и все на сей день.
Глава 8
'Князь Роман жену терял, тело белое терзал, схоронил на отмели, да на той реке на Смородине. Так душа новопреставленная со зверьми кочевать пошла, а те звери смирные, а те звери вещие, мохнолапые да чуносые, от Адама заповедные, ненареченные.
Босиком душа спешит, молоком звериный след белит, во слезах тропы не видит.
Слетались на плоть птицы разные, сползались на плоть гады подколодные, гробовые жужелки, хищные бронзовки, бросались на плоть щучки да окушки.
Взялся с неба сизый орличек, вырвал из плеча руку белую, руку правую, обручальную. Золотым перстнем прельстился, белым мясом соблазнился. Понес орлик руку правую княгини Романовны по-над семью холмами, по-над сорока сороками колоколенок белокаменных, по-над торгашными рядами, по-над садами и грядицами, по-над баньками, по-над гулянками, по-над крестным ходом, по-над черным народом, по-над Сухаревой Башней, по-над теремами красными, по-над острогами страшными.
А в дозоре млад стрелец на Кутафье башенке увидал вора, самопал турецкий вскинул, стрелил в сизого орла - хлебнул зелья из горлА.
Уронил добычу орлик. Завертелись пух-перо. Всю Москву заволокло.
Спрашивала дочерь младшая, молода княжна Анна Романовна:
- Тятя, тятя, где моя родимая мати?'
Солгал князь Роман:
- Молчи, дочь, ночь-полночь ушла мамка гулевать, рвет на кручах молочай, заюшек да ласочек в силочки ловит, дергачей да куличков во сети несет, журавлей в небеси пасет.'
Спрашивала дочерь младшая Анна Романовна:
- Ночь-полночь минула, солнышко красное колесом взыграло, облака по леву, да по праву руку размело светило ясное, тятя, тятя, где моя родимая мати?
Солгал князь Роман:
- Молчи, дочь. Мамка твоя на ячменном навьем поле жнет усатый колосок. Стоит немую рыбью заутреню во холодной храмине. Ржаной каравай без ножа режет. Левой ручкой с крыши машет. Ты ищи меня, дочка в сточном желобочке, во хвощах, во облачках. Во прохладном саду, я сама тебя найду. Поцелую, обойму, за собою уведу.'
Ходит-бродит Аннушка, во прохладном саду, рвет волчец и лебеду.
Ищет-ищет матушку. Выкликает имечко, не разведать ей вовек, как Роман жену терял...'
Так у ворот Свято-Андрониева монастыря, что на Яузе, на высоком бережку пели уродливые, да небогие под скрипицы, сопелки, да малоросские лиры, клянчили грошика да горбушечку.
Белы врата монастырские,
