4—14 В своей «Надгробной речи», прочитанной в среду 22 марта 1662 г. в Лувре, Боссюэ говорит:
«Cette recrue continuelle du genre humain, je veux dire les enfants qui naissent, a mesure qu'ils croissent et qu'ils avancent, semblent nous pousser de l'epaule, et nous dire: Retirez-vous, c'est maintenant notre tour. Ainsi comme nous en voyons passer d'autres devant nous, d'autres nous verront passer, qui doivent a leurs successeurs le meme spectacle. О Dieu! encore une fois, qu'est-ce que nous?» [421]
К этому источнику привела меня туманная ссылка в издании ЕО под редакцией Лозинского{63}. Отмечу, что последнее предложение цитируемого пассажа перефразировано Пушкиным в гл. 2, XIVa, 14 («Что ж мы такое!.. Боже мой…»).
5 …жатвой… — Затасканное французское клише. Метафоры «la mort fait sa moisson», «le temps moissonne les humains», «sa vie a ete moissonnee»[422] и т. д. встречаются в тысячах вариаций во французской классической литературе и пошлой журналистике. Поэтому смешно наблюдать, как русские комментаторы (например, Чижевский) с важным видом сообщают свои толкования, основанные на древних или созданных в подражание древней манере славянских памятниках.
10 <…>
11 …теснит. — Опечатка в издании 1826 г. заменяет это слово на бессмысленное «спешит». (Начертанные пушкинской рукой, два эти слова выглядят похоже.)
13 …в добрый час… — Идиоматическое выражение, среднее между фр. un beau jour (в один прекрасный день) и англ. in due time (в положенное время). С восклицательным знаком означает «желаю удачи!».
Вариант 1—2 Черновик (2369, л. 39):
Другой предмет <тоски тяжелой> Был также новый гроб отца… Время и обстоятельства смерти родителей Ленского Пушкин мудро предоставил воображению читателя. Слишком сложно было бы объяснять, кто именно (дядя? опекун?) послал четырнадцатилетнего Владимира из Красногорья в Геттинген; или если его отец еще здравствовал в 1817 г., то был ли Владимир вызван домой вследствие его смерти или по какой-то другой причине. Кроме того, я не совсем уверен, что в те времена семнадцатилетний юноша мог быть вполне самостоятельным, независимым помещиком, каким кажется Ленский при первом знакомстве (см. гл. 2, VI и т. д.). Геттингенский диплом, думается мне, придавал ему солидности. В мае 1820 г. Ленскому было «без малого осьмнадцать лет», а в январе 1821 г. — «осьмнадцать» (см. гл. 2, X, 14 и гл. 6, X, 8).
Покамест упивайтесь ею, Сей легкой жизнию, друзья! Ее ничтожность разумею 4 И мало к ней привязан я; Для призраков закрыл я вежды; Но отдаленные надежды Тревожат сердце иногда: 8 Без неприметного следа Мне было б грустно мир оставить. Живу, пишу не для похвал; Но я бы, кажется, желал 12 Печальный жребий свой прославить, Чтоб обо мне, как верный друг, Напомнил хоть единый звук. 1—4 Первый катрен по-русски звучит так:
Покамест упивайтесь ею, Сей легкой жизнию, друзья! Ее ничтожность разумею, И мало к ней привязан я… В нем чувствуется поразительное родство с интонацией державинской оды «Приглашение к обеду» (1795, строфа IV, стихи 1–4):
Друзьям моим я посвящаю, Друзьям и красоте сей день; Достоинствам я цену знаю, И знаю то, что век наш тень… 8 <…>
12 Печальный жребий свой… — Эта жалоба на судьбу, прозвучавшая в ссылке и потерявшая актуальность к октябрю 1826 г., когда поэт уже был прощен и песнь напечатана, явилась причиной, заставившей Пушкина благоразумно датировать отдельное издание второй главы (с. 5): «Писано в 1823 году». Под черновым наброском этой строфы Пушкин поставил точную дату: «8 декабря 1823 nuit[423]» (2369, л. 41 об.).
