Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

«Да! — труженик, вздохнув, ответствовал ему —
Для проходящих»

В основе этой басенки лежит старинный французский анекдот, всплывший в сборниках острот XVIII в. и приписывавшийся различным людям. Одна из версий его появляется в первом издании посмертных «Анекдотических историй» («Historiettes», 1834–1836, ed. by L. J. N. de Monmerque, J. A. Taschereau, and H. de Chateaugiron, хранивших его в рукописи с 1803 г.), написанных в 1657–1659 гг. одаренным и остроумным Гедеоном Таллеманом де Рео (Gedeon Tallemant des Reaux, 1619–1692; он умер накануне своего семидесятитрехлетия). Имя его Чижевский (с. 278), кстати говоря, не только трижды калечит, но и превращает в синоним пустоты «Анонимные [sic] Les Historiettes de Tallement [sic] de [sic] Reaux [sic]» (более того, я предлагаю любому испытать свои силы и попробовать уразуметь смысл ссылки на Генриха IV у того же компилятора на той же странице). Издание, к которому я обращался, — третье (1854–1860), выпущенное в Париже издателями Monmerque и Paulin. Этот анекдот идет под номером 108 в гл. 477, т. VII (1858), с. 463. Он гласит:

«Henry IV^e, estant a Cisteaux, disoit: „Ah! que voicy qui est beau! mon Dieu, le bel endroit!“ Un gros moine, a toutes louanges que le Roy donnoit a leur maison, disoit tousjours: Transeuntibus. Le Roy y prit garde, et luy demanda ce qu'il vouloit dire: „Je veux dire, Sire, que cela est beau pour les passans, et non pas pour ceux qui y demeurent tousjours“»[788].

Рассуждая о происхождении сюжета, Монмерке говорит, что анекдот этот фигурировал и ранее (см. VIII, 2) Я полагаю, что Дмитриев видел его у Мармонтеля в «Опыте о счастье» («Essai sur le bonheur», 1787):

«Aussi triste que le chartreux, a qui l'on vantait la beaute du desert qui environnait sa cellule, tu diras: „Oui, cela est beau pour les passans“, transeuntibus» [789]

Мак-Адам и Мак-Ева (в пушкинском примечании 42): «Макадамизация» (модная тема; см., например, «The London Magazine», X, 1824, Oct., p. 350–352) — мощение дорог небольшими камнями и булыжниками. Изобретателем этого способа был некто Джон Л. Мак Адам (1756–1836), шотландский инженер. Убогий каламбур Вяземского обыгрывает женский род слова «зима» (см., например, гл. 7, XXIX, 13–14).

XXXV

Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной
⁴ Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
⁸ В глазах мелькают как забор.⁴³
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
¹² И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.

5 Автомедоны наши бойки… — Автомедон — возница Ахиллеса (героя «Илиады» Гомера).

7—8 Сполдинг (1881, с. 271) называет пушкинское примечание 43 «несколько застарелой шуткой» и мрачно добавляет: «Большинство англичан, стоит им заменить верстовые столбы на мильные, а частокол — на кладбищенскую ограду, мгновенно распознают ее американское происхождение».

14 Прикинув общую ситуацию и учтя конкретные обстоятельства, приходим к выводу, что самое большое расстояние, которое за неделю могли покрыть Ларины той зимой (январь или февраль 1828 г.) на своих четырех санях и восемнадцати дряхлых клячах, составило бы двести миль (путь, который на почтовых в легких санях с переменой лошадей каждые несколько миль был бы преодолен не более чем за два дня). Это, а также некоторые иные соображения позволяют расположить их имение в двухстах милях западнее Москвы, примерно на полдороге между Москвой и Опочкой (Псковской губернии), неподалеку от имения самого Пушкина. Таким образом, ларинское поместье оказывается где-то в нынешней Калининской области (занимающей северную часть бывшей Смоленской и западную часть бывшей Тверской губернии). Местность эта расположена милях в четырехстах южнее Петербурга, на западе ограничена верховьем Западной Двины, а на востоке — верховьем Волги. Чуть ниже (в XXXVII — Петровский замок; в XXXVIII — Тверская улица) будет сказано, что ларинская процессия въезжает в Москву с северо-запада, тем же путем, что и сам Пушкин по возвращении из Михайловской ссылки, когда писал предыдущую главу (7 сентября 1826 г.)^{162}.

Цезарь, который, по словам Гиббона, отмахивал по сто миль в день в наемных колесницах, не смог бы состязаться с русскими ездоками. У императрицы Елизаветы, дочери Петра Великого, в 1750-х гг. был специальный санный экипаж, где кроме всего прочего имелись печка и ломберный столик; впрягая по двенадцать лошадей (которых меняли через каждые несколько миль), она регулярно повторяла рекорд своего отца, тратившего на путешествие по снежной дороге из Петербурга в Москву (486 миль) сорок восемь часов. Спустя лет шестьдесят этот рекорд был побит Александром I, который преодолел сей путь за сорок два часа, а Николай I в декабре 1833 г. домчался до Москвы (согласно записи в дневнике Пушкина) феноменально быстро — за тридцать восемь часов^{163}.

С другой стороны, зимой могло выпасть столько снега, что путешествие по снежному пути оказывалось не лучше, чем в сезоны слякоти и грязи. Так, Вульф в своем дневнике отмечает, что из-за особенно обильного снегопада он тащился сорок миль на дядюшкиной тройке из Торжка в Малинники (что в Тверской губернии) целый день, с раннего утра до восьми вечера. Тяжелый обоз Лариных, скорее всего, полз еще медленнее^{164}.

В черновике (2371, л. 73) Пушкин сперва написал «неделю», а затем вычеркнул и исправил на «дней десять».

Бродский (комментарий к ЕО, с. 399) дает неверную дату приезда Лариных в Москву. Они прибыли туда в самом начале (а не в самом конце) 1822 г., вскоре после Рождества 1821 г. (см.