себя.
Негоже мужчине победами своими хвалиться.
Все трое стражников аж со стены свесились.
— Тю! Неужто — того? Этого, то есть?
— А то, — ухмыляюсь.
Хороша была девочка, черная кошаточка, ночная лагвасочка.
— Ну?
— Чего ну? Не запрягал, а нукаешь.
— Да не. Ну, и как, то есть?
— О! — показываю большой палец.
— И — того? Не зачаровала?
— Тьфу на вас, темень вы беспросветная! Сказано же — не умеют твари колдовать, не-у-ме-ют! Ладно, я тут лясы с вами точу, а мне дело делать надо. Жалко, в помощь никого не взять…
И так почитай половина народу на службу попрется, нельзя стены оголять.
— Так там же пост, Адван. Пост, в развалинах-то.
— Точно! Вот башка дурная. Пост мне и поможет сеточку приспособить. Ну, бывайте, парни. К ужину вернусь, может, пораньше.
По правде говоря, нет у меня никакой охоты тут болтаться, пока службу поют, эту, на, как его… День Посвящения. Не люблю шуму да толкотни. Лучше в развалинах пережду, заодно и пост тамошний вздрючу.
— Слышь, Адван, — Глазастый перегнулся через стену, — На-кося вот, возьми. Жратва здеся. Хлебец, мясцо. Перекусишь.
Я поймал сброшенный узелок:
— Благодарствую, друг.
Да и двинул к развалинам.
Альсарена Треверра
— '… и дошло до Царя в славном граде Лебестоне, что не устрашился молодой Карвелег огненной казни учителя своего, и что в селах и городах проповедует он о Едином Боге, и уже многих в веру свою обратил. И что обряды он творит над многими, и называет обряды сии — Посвящением В Истину, а веру в Единого — Истинной Верой. И приказал Царь привести к нему во дворец Карвелега, ученика Альберена Андакадара, ибо не давало ему покоя чудо Дня Цветения. И искали Карвелега повсюду стражи и воины храма, но не нашли и возвратились ни с чем к господину своему. И прогневался тогда Царь и сказал во гневе: 'Сам пойду искать'. Снял он одежды царские, надел одежды купеческие, взял он деньги, и коней, и слуг, и поехал на поиски Карвелега, ученика Андакадара'.
'Жажду истины…' завели кальсабериты. Я и забыла, что эти плечистые парни с двуручными мечами — Сабральский хор. Не весь, конечно, хор, где-то десятая часть, но поют они профессионально. Заслушаешься, залюбуешься. Иверена их прямо-таки глазами пожирает. Опять у нее какие-то шашни с кудрявым монашком. Или она затеяла Адвану нервы потрепать?
Не судите слишком строго. Она не развлекается, она отвлекается как умеет, чтобы не думать о тяжелом. Сражается со страхом и болью. Мне знакома подобная политика — когда-то я сама ее придерживалась.
— 'Искал Царь Карвелега в городах и деревнях, и в лесах искал и на побережье, и в пустыне тоже искал, и не мог найти. И случилось так, что напали на него разбойники, и убили спутников его, и отняли коней и деньги, и сняли богатые одежды, и бросили его на дороге, сочтя мертвым'.
Отец Арамел наизусть читает из жития Карвелега Миротворца — звучно, с выражением. А капеллан наш стоит в самом дальнем углу, за колонной, как скромный прихожанин. И губами шевелит — повторяет за кальсаберитом знакомый до последней запятой текст. Я стараюсь подавить глухое раздражение. Большая ведь шишка в ордене, этот Арамел, что ему вступило замещать собой нашего маленького священника? Гордыня или равнодушие? Или он от чистого сердца хочет доставить нам удовольствие? Не понимаю.
— 'Израненный и в лохмотьях вернулся Царь ко граду своему Лебестону, а была тогда глубокая ночь. И постучал Царь в ворота, и стражники, увидев нищего в язвах, пинками прогнали его, говоря так: 'Уходи прочь, грязный бродяга', и не отперли ворот'.
'Испытай меня!' — заголосил Сабральский хор. Отец Арамел, улыбаясь, оглядывал паству. Доволен — все ему в рот глядят, что еще для счастья надо. Мог бы, между прочим, замолвить за Имори словечко и допустить до службы.
— 'Заплакал Царь и пошел прочь, и увидел он у дороги Древо Каштан, что цвело и благоухало. И увидел он под древом путника с сумой, и сказал ему путник: 'Не плачь, господин мой. Утром откроются ворота и войдешь ты в город'.
Слева от отца Арамела на ступенях амвона стоял Рейгред. Он держал в руках небольшой поднос, накрытый вышитой пеленой. Личико у него было строгое и грустное. Он смотрел поверх наших голов под крышу главного нефа, в темноту. Я не успела сегодня поговорить с ним о Стуровом посещении и о том, что затем воспоследовало. По-моему, только Рейгред и смог бы объяснить, что происходит в этом доме. И чем мне это грозит. Собственно, не столько мне, сколько мужчинам-Треверрам.
— 'Подивился Царь и спросил у путника: 'Почему назвал ты меня господином? Разве не видишь ты лохмотья мои и язвы мои?' И ответил путник: 'Открыта глазам моим истина'. И сказал он еще: 'Садись рядом и раздели со мною трапезу'. И достал путник из сумы своей горсть желудей и семян, и грубую чашку он достал, и налил в нее простой воды. Хоть и голоден был Царь, но не хотел он желудей и простой воды, и сказал он так: 'Горька и неказиста пища твоя. Холодна твоя вода и вдосталь ее в каждой канаве. Не видишь ты истины, раз предлагаешь мне то, что едят свиньи и крысы'. И сказал ему путник: 'Вижу я истину, и горька истина и неказиста, и холодна она, и проста, и чем искать ее далеко, прежде взгляни вокруг себя, и равна она для царей и диких зверей. Смирись с нею и познай ее'. И снизошло на Царя откровение, и понял он, что путник сей и есть Карвелег, ученик Альберена Андакадара, коего искал он, и отчаялся найти. И принял Царь горькие семена, и принял простую воду, и показались ему те семена и та вода слаще всего, что он ел и пил до сих пор'.
Хм. Какие-то кальсаберитские нововведения. Помнится, в Бессмараге читали несколько иначе: 'Не страшись же истины, прими ее и познай ее'. 'Смирись' — это что-то насильственное, словно не по доброй воле. Впрочем, на то они и кальсабериты, чтобы заставлять и указывать. На то им мечи двуручные дадены. Вон отец Дилментир — смирился. А я что-то злюсь. Смирись, Альсарена. Эх!..
— 'И рано утром распахнулись ворота, и вышли из них горожане, и богатые и бедные, и стражи дворца и воины храма, и женщины, и дети, и старики. И несли они драгоценные дары, и пели гимны, и сказали они так: 'Был нам вещий сон, будто пришел к стенам града славного Лебестона истинный Царь Лираэнский, и принес он нам истинную мудрость и истинный закон. И воистину видим мы теперь у стен града нашего царя нашего'. И отвечал им Царь так: 'Я есть Царь ваш, а сей человек отныне Закон ваш. И быть посему во веки веков'.
'Сияющее небо…' — грянули монахи. Отец Арамел повернулся к Рейгреду, сдернул пелену с подноса.
— Придите ко мне за истиной, дети мои!
Толпа задвигалась, в центре образовался проход. Герен, стоящий рядом, посторонился, показав глазами — иди мол, первая. На нижнюю ступень амвона опустился дядя Улендир.
— Смирись и познай истину! — прогремел кальсаберит.
Дядя получил облатку-желудь, глоток воды и святое благословение. Его место занял господин Палахар. После него — Эрвел. Потом, друг за другом, Гелиодор и Иверена, а потом подошла и опустилась на колени я.
— Смирись и познай истину!
В рот скользнула обмазанная глазурью облатка, а следом в губы воткнулся край чаши с водой. Я едва
