не поперхнулась. Чертов кальсаберит, гонит как на пожар. Получила благословение, встала. Рейгред равнодушно смотрел поверх моей головы. На ступеньку уже опускался Герен.
Откуда привезли эти облатки? Небось, из самого Сабраля. Ну и мерзкий же вкус! Анис или бадьян для отдушки, да еще лакрица, до того приторная, аж в горле свербит. В воду зачем-то розового масла набухали. Подсластили, так сказать, пилюлю. Разит от вашей истины прегадостно, господин кальсаберит. Отец Дилментир, в свое время, не мудрствуя лукаво, раздавал орешки или изюм. Всем нравилось, особенно детям. Нет, надо было усовершенствовать даже обряд причащения!
Ну вот, друзья. Праздники (праздники!) окончились. Я вышла из капеллы и тайком сплюнула в снег. Рот бы прополаскать. Сзади меня окликнул Герен.
— Альсарена, погоди. Не надо ходить одной. Дай-ка мне руку.
Бдит. Глаз не спускает. Ответственный у меня жених. Кажется, он вообще решил, что я малость свихнулась. Ну и ладно. Зато не пристает с вопросами.
Герен отконвоировал меня в Эрвелову спальню, где теперь мы обитали всем скопом — сам Эрвел, Герен, я и мои псы. Для меня с псами выгородили ширмой угол, но все равно я ощущала себя мартышкой в зверинце. В коридоре нам встретилась Иверена.
— Сестричка, на пару слов. Подожди, Герен, а? Девушкам надо посекретничать.
Герен пожал плечами, прошел чуть дальше и завернул за угол. Я видела, как тень его замерла на стене в позе терпеливого ожидания.
— Альсарена, душенька. Еще флакончик снотворного. Будь добренькой.
— Я же тебе давала… когда? Дня три назад!
— Милочка, сама видишь, какое положение. То, что ты давала почти уже закончилось. На донышке осталось.
— Иверена, снотворное — лекарство, не забава. Нельзя пить его, как воду.
Она досадливо поморщилась.
— Ой, не учи меня, а? В первый раз, что ли?
— Иверена. Я не желаю, чтобы ты злоупотребляла такими вещами. Это не шутки.
— Прекрати корчить из себя святошу! Как будто не понимаешь, зачем оно мне требуется!
— Вот именно. Ты каждую ночь выводишь из строя нескольких солдат. Мы не можем себе этого позволить.
— Эй! Ты еще будешь указывать, что я могу себе позволить, а что не могу. Мои телохранители, что хочу, то над ними и творю.
— В первую очередь это солдаты, которые нас охраняют. Я не дам тебе снотворного.
— Жадюга!
— Я не хочу потом жалеть о последствиях. Укроти свои прихоти, сестра.
— Что, что? Это у кого прихоти? Это у меня прихоти? Ах ты, Боже мой! Ханжа! Недотрога!
— Вертихвостка бессовестная! Отца еще не похоронили!
Она отскочила. Зафыркала.
— Да чтоб я у тебя еще раз о чем-то попросила! Да никогда! Да провалиться мне! — уперла руки в бока, прищурилась, — Поди, предложи своему Ульганару поискать наследника в капусте! Интересно, что он тебе на это скажет!
Не дожидаясь ответа круто развернулась и помчалаь прочь. Грохнула дверь ее с Гелиодором спальни.
— Не твое дело! — запоздало крикнула я.
Совсем очумела. Это уже болезнь какая-то. Нимфомания.
Герен все еще подпирал угол. Он соочувственно поглядел на меня с высоты своего роста.
— Поссорились?
— Ты слышал?
Он не отрицал.
— Это неправда. Я не ханжа.
— Конечно. Какая же ты ханжа.
Ощутила прикосновение его ладони и отшатнулась. Он пожал плечами.
— Ну что ты шарахаешься? Не трогаю я тебя.
Я смутилась.
— Нет… ты, это, трогай… Если нравится.
Он фыркнул, потом насупил брови.
— Ну уж нет. Я не навязываюсь. Терпеть не могу.
— Герен, — заныла я, — не обижайся…
— На маленьких девочек грех обижаться.
— Я не маленькая.
— Ну, конечно.
Помолчали. Он стоял рядом, большой, стабильный, правильный. И пахло от него правильно, по- мужски — немного потом, немного вином, немного лошадью, немного железом. Выдержанный, уравновешенный букет. Я, как всегда в его присутствии, отупела и начала подозревать в себе психические отклонения.
— Пойдем спать, Альсарена.
— Ну правильно, — скривилась я, — какого еще предложения от тебя ждать?
И прошла в комнату. И только тогда поняла, что, кажется, сказала бестактность.
Отец Арамел
На выходе из капеллы я придержал за плечо Варсела.
— Ты ничего не хотел бы сказать мне, сын мой?
Мальчик густо покраснел, внимательнейшим образом изучил свои сапоги и промямлил что-то в том смысле, что сказать мне ему особенно нечего, большую петлю он, вроде бы, уже освоил…
Я ждал. 'Подопечный дожимает себя сам'. Варсел совершенно не умеет врать, на лице его написана была мучительная борьба. Жалко мальчика. Я — ждал.
— Вы знаете, да? — посмотрел с отчаянием в синих глазах, — Я сам не понимаю, как это вышло, святой отец, я не хотел, оно как-то само собой получилось, сразу после дежурстава, смена моя — первая, я обещал…
— Сын мой, — скзал я мягко, — Не годится монаху-кальсабериту, принявшему обет безбрачия, навещать ночью, даже после дежурства в патруле, сын мой, замужнюю даму. Не годится.
— Виноват, отец мой, — прошептал мальчик совсем жалобно, — Прошу епитимьи…
А вазочка сама разбилась, я ее даже не трогал, ну, неужели я такой плохой, ну, поставьте меня в угол…
— Всю ночь без смены на стенах, сын мой.
— Да, святой отец! — он просиял, потом вдруг смутился, потрогал пальцем родинку на щеке, — А… мне ведь, наверное, надо сказать… ну, что я… что вы… что…
— Не надо, сын мой. Я сам поговорю с госпожой Ивереной.
Мальчик выдохнул с облегчением, поцеловал мне руку.
— Ступай.
— Да, отец мой.
И убежал, радостный, что с госпожой Ивереной объясняться не придется. Да уж, нрав сей госпожи нам неплохо известен. Упреки, сердитые взгляды, злой язычок…
Все складывается как нельзя более удачно. С милейшим Адваном госпожа Иверена поссорилась, ждет Варсела. Телохранители нейтрализованы, не будь я иерарх четвертой ступени, что эквивалентно сотнику, а в Сети Каор Энена — 'среднему звену'. Госпожа Иверена — дама основательная. Никто не поднимет шума. Некому будет поднять шум, да, государи мои, некому. А тебе, Арамел, надо будет ночью заглянуть к супругам
