зайду. Желаю удачи в твоих трудах.
— Я… провожу, — Мотылек Иргиаро вышел с ней вместе.
И собаки.
А я подбросил в костер еще дровишек.
Странно. То она читает 'Песнь о Натагарне' — решись и тому подобное… То — желает удачи в моих трудах…
Ты шутишь, Сестрица? Не очень-то хороши они, Твои шуточки. Каково будет ей потом?
— Спасибо. Что позволил остаться.
Вернулся зубастый мой постоялец.
— Может, тебе придется бежать, — сказал я.
— Да. Я знаю, — он присел на свой чурбак, задумался, проговорил негромко:-Я знал. С самого начала. Придется. Да.
— Зачем ты приехал сюда? Почему — не в Каорен, Иргиаро?
Вздохнул.
— Когда-нибудь… я надеюсь, она поймет. Может, весной…
Маленькая Треверра завела себе игрушку. Потащила игрушку домой. Под кальсаберитские мечи. А тут еще — наследник крови…
— Что ты будешь делать, если здесь устроят облаву? Не весной, сейчас?
— Облава… Что это?
— Охота. Большая охота. На человека.
— Охота… Улечу, — он пожал узкими плечами, — Спрячусь.
— Хорошенько спрячься.
Не хватало еще, чтобы посторонний пострадал из-за всего этого…
— Ты обеспокоен? — Мотылек подался вперед, — Почему ты сказал про… облаву?
— Потому, что она будет. Скорее всего.
— Из-за твоей работы, — покивал он печально, — Я понимаю. Ты — такой же, как я.
— Хуже. Но это неважно, — и не задавай вопроса. Пожалуйста. Я ведь отвечу, — Просто будь осторожен, Иргиаро.
— Ты тоже. Будь осторожен, — серьезно посоветовал юный кровосос. — И она… — показал глазами на Йерр. — Впрочем, она знает.
— Что знает она — знаю я, — почесал Йерр за ухом, она довольно потянулась.
— Да, — пробормотал Мотылек, — Вы — словно две… — сомкнул ладони лодочкой, не находя слов.
— Это называется 'эрса', — сказал я.
— Эрса… — повторил он, — Эрса, — снова сложил ладони, будто примеривая, — Необходимость… Единение… Нет, не то.
— Эрса.
— Эр-рса, — улыбнулась Йерр.
Совсем маленький аинах.
Мотылек Иргиаро смотрел на нас. Смотрел, смотрел… Уже — не видя. Подался вперед. Слушая. Он слушал нас. А я вдруг почувствовал — его. Через Йерр. Его одиночество, несмотря на маленькую Треверру. Его неуверенность. Попытки осознать себя. Его собственное ощущение неуместности третьего в нашем эрса…
Мне было проще.
Он вырвался. С усилием, почти с болью.
— Извините, — прошептал хрипло, — Я… пойду. Спокойной ночи.
Неловко поднялся, опрокинив чурбак и, слегка покачиваясь, двинулся к двери.
Почему — на улицу? Может, ему нужен разбег, чтобы взлетать, а не планировать вниз?
Большая Липучка — смешная. Молодая. Не злая. Просто любопытная.
Да, девочка. Просто любопытный аинах. На Перепутье.
На Перепутье, да. И Старших нет, чтобы помочь. Плохо.
Рейгред Треверр
— … и вспомним, дети мои, как святой Карвелег предавался стенаниям и плачу под Расцветшим Древом, не радуясь чуду, но скорбя о гибели учителя своего. И измучился он от слез и вздохов, и, измучась, заснул под Древом, и явился ему учитель в сверкающих одеждах, и попирал учитель пламя алчное босыми ногами. И сказал учитель так: 'Преклони главу перед словом Единого, ибо повелел Он отныне в праздник Цветения отворять врата Садов Своих для всех душ, в дни сии земной мир покинувших, и будет так с этих пор и до скончания века. И повелел Он также в праздник Цветения не отверзать земли, не бросать в нее зерна, ибо время сева минуло, а время плодов настанет в свой черед. А посему укроти скорбь, сын мой, ибо счастлив я в Садах Единого, и лишь твой ропот и слезы омрачают блаженство мое'. И возрадовался тогда Карвелег, и осушил слезы, и восславил Единого, дарующего превеликую любовь Свою чадам Своим равно грешным и праведным. Восславим же и мы премногую любовь Господа нашего Единого!
— Единый, Милосердный, Создатель мира, Радетель жизни… — затянули мы нестройно, но с чувством.
Отец Дилментир умиленно улыбался, озирая паству. Арамел наградил его длинным взглядом. Я даже подумал, сейчас задаст он нашему капеллану и за 'грешных' и за 'праведных', и за излишнее подчеркивание темы любви Господней. Но Арамел ограничился суровым уточнением:
— Лишь наложивших на себя руки не примет Единый к Престолу Своему, ни в День Цветения, ни какой либо другой день.
— Ибо сей грех — грех непрощаемый, и страшнее он греха убийства, — подхватил отец Дилментир и получил в награду еще один длинный взгляд.
Все расселись. Сегодня у нас в программе траурный ужин. Полумрак скрыл забытые праздничные украшения, флаги, ленты и гирлянды. Четыре подсвечника по углам стола освещали только руки да тарелки. Слабое зарево сбоку — угли в камине. В дальних коридорах, за дверьми, горят факелы. Там ходят слуги, тихонько бормочут, звенят посудой. В зале же темно, как в пещере. Сказать по правде, мне так больше нравится. Не люблю я гвалт и суету.
Из гостей остались только Герен Ульганар и Арамел. Арамел намерен принять участие в похоронах, намеченных сразу после окончания праздников. Отбивает хлеб у капеллана. А отец Дилментир мало того, что проповедует смирение, он еще и сам пытается сие смирение соблюсти. На полном серьезе. Потрясающая последовательность.
— Неисповедимы пути Господни, друзья мои, — завел волынку Улендир, подняв бокал, — наша же скромная задача и цель посильно следовать и принимать, не ропща и не мудрствуя излишне, помятуя простую истину, что даже самые умудренные из нас, даже самые убеленные и постигшие, те из нас, господа, кто познал, претерпел и обрел, чей драгоценный опыт, чей жизненный путь, господа, стали для нас абсолютным примером, недосягаемой вершиной, апофеозом кротости и глубокомыслия, эталоном совершенства и вдохновения…
Слуга просунулся над плечом, поменял тарелки. Забрал испачканную, с расковыренным куском пирога, поставил новую, с рулетом из жирной свинины в соусе. Соус, кажется, клюквенный.
— Вина, молодой господин?
— Нет, благодарю.
Сестра моя Альсарена перегнулась через стол.
— Ты плохо ешь, Рейгред.
— Что-то не хочется.
Она прищурилась. Знаю я этот взгляд, ищущий, жадный. С раннего детства помню: 'Ты опять разбил коленку! Пойдем-ка промоем! Гангрену хочешь получить?'
