— Ты почти ничего не ешь, Рейгред. Я следила за тобой. В чем дело?
— Правда, не хочу. Кусок в горло не идет.
— Я не про сейчас. Я про вообще.
Мну в пальцах хлебный мякиш. Вздыхаю.
— Боже мой, Улендир, какой же ты зануда! — раздражается Ладален, — Только и умеешь переливать из пустого в порожнее.
Майберт на той стороне стола приподнялся:
— Воздержись от замечаний, дядюшка. Сегодня не твой день.
Альсарена дотянулась до моей руки.
— Изжога, да? Подташнивает? Здесь, — трогает себя под грудью, — жжет?
Зачем отрицать? Все так и есть. Марантины, что бы там не говорили о них отцы кальсабериты, свое дело знают. Альсарена успокаивающе поглаживает мои пальцы. Ладонь у нее теплая.
— От тебя, дядюшка, доброго слова не услышишь, — обиженно бурчит Майберт, — что за удовольствие говорить гадости близким людям?
— Что ты называешь гадостью, племянник? Ты правду называешь гадостью?
— Господа! Пожалуйста, господа! — это Герен. Он у нас тоже из проповедников, только он больше на драконидскую честь нажимает, да на рыцарство. И блюдет вовсю. Вымирающий экземпляр.
— Зайди сегодня ко мне в башню, — не отстает Альсарена, — я тебе кое-что подберу. Слышишь? Рейгред!
— Я слышу, слышу.
— Это серьезно, Рейгред. Ты же не хочешь получить прободение язвы?
— Я требую, чтобы он извинился! Перед дядей Улендиром и передо мной!
— Губы оботри, желторотый!
— Дорогие мои, будьте сдержанны, — говорит Аманден. Лицо у него измученное, постаревшее. Насели на старика, родственнички, — Мне больно слушать, как вы ссоритесь.
— Пусть извинится. Дядя Улендир говорил речь, а он перебил. Это не просто невежливо, это…
— Терпеть не могу пустопорожней болтовни!
— Знаете, что бы сказал сейчас дядя Невел? — усмехнулась Иверена, — Он сказал бы: 'Незачем долго рассусоливать, если хочется выпить'.
Я невольно фыркнул. Сестре удалось очень точно передать Невелову интонацию. Я просто увидел его — с кубком в руке, нетерпеливо пережидающего занудный тост.
— Иверена! — покачал головой Герен, — зачем же так…
— Извини, Майберт, — та смутилась.
Ладален хмыкнул:
— Ну, ну, господа. О мертвых ничего, кроме хорошего? Может, нам всем стоит закрыть рты и помолчать?
— Дядя Ладален! — Майберт вскочил, — Обьяснитесь!
— Что-что?
— Обьяснитесь! Что вы имели в виду?!
— Майберт, сядь, — поморщился Аманден.
— Не сяду! Знаете, что означает эта его фраза? Она означает, что никто из нас — никто из нас! — не может сказать о моем отце ничего хорошего!
— Майберт!
— Он так сказал! Вы слышали! Он так сказал!
Амила, Невелова вдова, что-то неслышно лепетала и дергала сына за рукав. С другой стороны к нему подобрался испуганный отец Дилментир.
— Оставьте меня в покое! Я ему сейчас все скажу! Вы, дядя, идиот, и скоро отравитесь собственной желчью! Ни одна собака о вас не заплачет, когда вы, наконец, сдохнете! Ни одна поганая собака! Так и знайте! Так и знайте! И не удивляйтесь потом!
Ладален, откинувшись на стуле, с омерзением взирал на оппонента. Герен поднялся.
— Майберт, пойдем отсюда. Я тебя провожу.
— Не трогай меня! Я сам уйду! Не желаю больше видеть этого… этого…
Не договорив, он сорвался с места и прыжками понесся вон из залы, по пути опрокинув растерявшегося слугу.
— Истерик, — заклеймил племянника Ладален.
Пауза.
— Зря ты так, брат, — вздохнула тетя Кресталена, — у мальчика горе. У всех у нас горе. Нам надо беречь друг друга, а ты…
— Баба глупая мне еще будет указывать!
— Господин Треверр, — ледяным голосом процедил Герен Ульганар, — не смейте разговаривать с женщиной в таком тоне.
Аманден стукнул кулаком по столу.
— Ладален! Если ты еще… Иди спать.
Ладален выпрямился.
— Иди спать, — приказал отец.
Ладален сверкнул глазами, но послушался. Вылез из-за стола и с совершенно прямой спиной проследовал к дверям.
— Извините, друзья, — отец уронил руки на скатерть, — Не судите строго. Не со зла это, дорогие мои. Это лишь попытка от своей боли чужой болью защитится. На первых порах действует. Но это только на первых порах.
Тот, Кто Вернется
Игровка. Длинный и тощий Крохотуля в паре с язвительной Занозой, единственной женщиной в нашей группе. Читающий — я.
— Хог, — говорит Эдаро.
Игровка бывает разная. Изображение эмоций навскидку — утрирующий вылетает. Или — с задачей вывести партнера из равновесия, разрешены любые способы, кроме избиения. Партнер должен сохранять невозмутимость. И — ситуационки, вроде: ты — городской стражник, а ты — вор, прихваченный на рынке…
Кстати, Крохотуля явно — рыночный торговец. И пытается что-то всучить Занозе. Что-то достаточно крупного размера. А под шумок — легкий, практически незаметный жест. Он ведь в детстве был вором, Крохотуля. До того, как попал в армию. То ли — увлекся, то ли понимает, что задание продать товар все равно не выполнит и решил отыграть похищение денег…
— Ар, — Эдаро хлопает в ладоши.
Ребята разворачиваются лицом к нам, зрителям.
— Слушаем. Крохотуля.
— Значит, я — рыбный торгаш. У меня — лежалый осьминог. И она его почти купила, хоть и из Альдамара и морской живности боится.
— Заноза.
— Какой тут к черту осьминог, Учитель! Он мне плащ предлагал. Траченый молью. Я не взяла. А что я из Альдамара — это точно. Из Этарна. С севера.
— Ледышка.
Ледышка — это я. Когда мы одни, он зовет меня 'наследник'. А при ребятах — обычным прозвищем, привешенным мне Глашатаем и Занозой после Игровки, где они вдвоем работали меня шестую четверти, но из себя так и не вывели. У нас у всех здесь — прозвища. Имена не нужны. Зачем?
— Итарнагонский шпион-кальсаберит — имеется в виду спина под двуручник, — (Крохотуля
