берет.
Я с тебя шкуру спущу, гадкая девчонка!
Две шкуры!
Три!
— Ирги…м-м-м!
Мы уже стонем. Нам уже больно. Мы уже — живые.
— Не бросай меня, Ирги…
Ирги еще какой-то. Тьфу на тебя, идиотка!
Йерр
Больной — почти в Темноте. Мы не сразу услышали — больной почти совсем — в Темноте.
Эрхеас испугался. Сильно испугался, да. Эрхеас не лечил. Не учился — лечить. Эрхеас говорил — я Иэсс. Это нехорошо, когда Аррах говорит — я Иэсс. Старый говорил — он неправильный, Эрхеас. Х-ха, а сам Старый — правильный? А мы — правильные? Старый знает много, а думает — знает все.
Мы побежали. В маленький дом. Взяли аптечку. И побежали к Эрхеасу. Мы быстро бегаем, да. И мы — лечили. Раньше. Еще Тогда-тогда. Мы не боимся лечить. Нет, не боимся. И все будет хорошо.
Эрхеас молодец. Крепко держит больного. Хорошее эрса-тахх. Только бальзама — много. Слишком много бальзама. Так кожа сойдет. Так у онгера кожа сойдет, Эрхеас. У нас, наверное, будет болеть живот завтра. Но мы слизали лишний бальзам. Удалили, да. Эрхеас положил треть банки. Это — очень много. Старый ругался бы.
Альсарена Треверра
Не верю, нет, не может быть. Не бывает дьяволов ни на земле, ни под землей. Это не дьявол.
У него невыносимо светятся глаза. Он весь черный. У него колоссальная пасть, переполненная длинными, как шилья, зубами. Мотается, сверкая, молния языка. Немыслимые глаза цвета солнца в зените плавят мне душу. Не могу. Отвернись.
— Х-х-а-сс… р-р-р… — негромко рокочет дьявол, приближая сыплющий искрами лик. Стискиваю веки, словно кулаки. От невольного движения всколыхнулась кипящая смола, облекающая тело. Трение обожженной плоти о кипящую смолу — Господи, больно как! Язык дьявола — огненный бич — взрезает по диагонали от плеча до паха, и еще раз, и еще, крест-накрест, крест-накрест. Оказывается, глаз я не закрывала, я смотрю на него — х-х-а-а-с-сс… р-р-р… — взвивается раздвоенная молния, удар, и в разлом, в прореху, вплескивается пузырящаяся смола. За что же вы так… хватит, о, хватит! Не могу больше!
Это не дьявол. Это человек. Склоняется низко, что-то говорит. Шевелятся губы. Я смеюсь. Какой, к черту, дьявол! Только люди умеют так мучать. Потом я пугаюсь. Я еще жива, это плохо. Что ему от меня надо? Я не выдержу. Я уже больше не могу.
— Пожалуйста, — униженно прошу я, — не надо. Пожалуйста, не надо…
— Лежи смирно, — говорит человек, — сейчас все пройдет.
Ладони двумя темными пятнами всплывают надо мной и полого соскальзывают, не касаясь. Слежу за ними взглядом и вижу тело свое, голое и смятое, укрытое лишь оранжевым отблеском костра. Снова летят ладони, сверху вниз, вдоль, параллельно, лаская напитанный жаром воздух, вбирая лучащуюся из тела боль. И снова — как взмах крыла. О, Господи. О, мама…
— Ну, ну. Спокойно. Уже ведь полегче?
Голос касается слуха так же бережно, как и эти летящие ладони. Жар больше не ранит, не причиняет страдания. Меняет спектр — уже не пытка, но некое пограничное состояние. Вполне переносимое.
— Как ты, маленькая?
Человек смотрит внимательно, чуть обеспокоенно. У него прозрачные глаза, ранний мед с цветов вербы, легкое золото с прозеленью. А на лице — на лице тот таинственный мягкий отсвет, что хорошо знаком мне, отсвет истинной исцеляющей силы.
— Кто ты?
— Тот, Кто Вернется, — улыбка, немного удивленная, — Не узнала?
Не узнала. Сейчас россыпь обрывков собирается в единый ворох, суетливо состыковывается, проявляя картину прошлого. Запомнившееся лицо не сходится с оригиналом. Тот, Кто Вернется? Я думала, у меня все в порядке со зрительной памятью.
— Давай-ка мы тебя закутаем. Вот так. Вот хорошо. Не вздумай раскрываться.
Он заворачивает меня в плащ, сначала в один, потом в другой. Запоздало ощущаю стыд, может, не совсем уместный при лекаре, но все-таки мужчине, причем малознакомом.
— Что случилось? Зачем ты…
— Насколько я понял, ты собралась гордо окоченеть в развалинах.
Странные слова. Знакомые смутно. Ворочаясь в плащах, с трудом усаживаюсь. Что-то со мной все равно не так. Все внутри напряжено, аж звенит. Колдун хмурится озабоченно.
— Не след бы тебе сидеть на камнях. Погоди, — он оборачивается, смотрит в темноту. Движение, шорох. Зеркально-черная фигура вырастает по ту сторону костра. Маукабра. Она скользит через залу к выходу.
— Принесет что-нибудь на подстилку, — он снова близко и внимательно глядит на меня, — Не обманывайся тем, что тебе жарко. Глупая маленькая девчонка. Мы ведь почти опоздали.
— Стуро… Где Стуро… то есть, Мотылек?
Утрата. Потеря. Как нож в спину — вспомнила.
Пауза.
— Его здесь нет. Что у вас произошло?
Не вернулся. Так и не вернулся.
— Какая сейчас четверть?
— Первая к половине.
— Первая… — когда я уходила… четвертая за середину переваливала… значит, почти полная четверть прошла с тех пор, как мы… как он… — он не вернется, — пробормотала я, зажмурившись. И еще вспомнила. Вещи. Все собрал и укрыл на сосне. Собрал и укрыл. На сосне. — Он не вернется сюда никогда.
Он не вернется ко мне никогда.
— Поцапались, — вздохнул колдун.
Шелест, шорох. Маукабра тащит, обмотав гибким хвостом, целую копну веток и сухой травы. Вдвоем с колдуном они устраивают для меня гнездо. Я равнодушно пересаживаюсь. На ветках короста льда, неопрятный пол в пятнах изморози, от дыхания пар валит. Я чувствую себя как на прокаленной крыше в сердце июльской засухи. Жар проедает меня изнутри, откликаясь не болью, а утомляющей вибрацией, бесшумным сотрясением опадающего пепла.
— Зря ты меня спас… — я отвожу глаза, — Извини.
— Когда он улетел?
— Господи, зачем? Я хотела уйти с Ирги. Я хотела к нему.
— Ирги?
Колдун недоумевает. Ирги! Да, Ирги! Я не собиралась замерзать. Зачем ты меня вытащил, язычник?! Целитель! Ты даже не знаешь, что сделал!
— Он пришел за мной. Он меня не бросил. Он один меня не бросил.
— А-а, понятно, — колдун невесело усмехнулся, — Видал я вашего Ирги. Я про Иргиаро спрашиваю. Куда он подался? Впрочем, куда, я, кажется, догадываюсь. А вот когда?
Когда, когда… В голове путается.
