Батюшка осенил себя крестом, а раввин закатил глаза…
Вспомнив это, Томов рассмеялся: «И он еще удивляется, почему я не в авиации!»
— Ну, что ты смеешься? Нет, ей-богу, Илюша, ты работаешь в автомобильном гараже или просто так?..
Слесарь тоже засмеялся и подтвердил, что вот уже больше года они работают вместе в гараже «Леонида и К°».
— Ну, а ты, Хаим, как поживаешь? Какими судьбами попал в Констанцу?
Хаим кивнул на своих друзей, доедавших мороженое, и, скептически поджав губы, спросил:
— А ты думаешь, Илюша, я сам знаю? Ей-богу, нет! Еду… — и Хаим развел руками.
— Куда, если не секрет?
— Куда? Да, да, куда!.. А куда, ты думаешь, я могу ехать в такое «прекрасное» время? А? Если Гитлер уже сожрал четверть Европы!..
Илья догадался, но сделал вид, будто не понимает.
— Учиться?
— Нет, это только не для еврея. «Богом избранная» нация! Везде гоняют… Хотя можно быть евреем и получать все как по заказу, но для этого нужны «пети-мети»… А мне, наверное, суждено уехать… От судьбы никуда не уйдешь. Вот так было и с моей мамой… Мы с Валей Колевым как-то нашли русские прокламации. Опять там же, у нас на чердаке. Старые, уже пожелтевшие от времени. Наверное, с семнадцатого или восемнадцатого года. Так вот, мы с ним устроили кружок. Собственно говоря — это так был кружок, как я сейчас митрополит. Но моя мама узнала и сказала, что если я не перестану заниматься запрещенными делами, она повесится. Боялась, что я попаду в полицию. Ты ведь помнишь, за что меня тогда исключили из лицея?
— Конечно помню. Я об этом часто вспоминаю…
— Нет, ей-богу, ты вспоминал меня, Илюша?
Томов утвердительно кивнул головой.
— Так вот к чему я говорю все это… О судьбе человека. Маме не пришлось вешаться. Она, бедняга, как раз на русскую пасху умерла…
— Что ты говоришь?! От чего же?
— Ты спрашиваешь, Илюша, от чего, как будто бы не от чего в наше время умереть. Дал бог в нашем Болграде железногвардейцев, и они устроили погром…
— Как погром?! — прерывающимся голосом спросил Томов.
— Очень просто — погром… Да! Ты что, не знаешь, что такое погром? Били стекла в еврейских домах, мазали на стенах шестиугольные звезды дегтем, срывали вывески, ломали калитки, ворота — все, что попадало под руку! А у Шмае Хаймовича подожгли лавку. Нашли у кого! Нет, чтобы тряхнуть его соседа, твоего бывшего хозяина, Гаснера, так они спалили лавчонку Хаймовича… А под конец влезли через окно в аптеку Розенцвейга и учинили там первоклассный разгром. На другой день по всему городу валялись горчичники, вата, разорванные резиновые грелки, банки, склянки и даже клизмы… Было весело, что и говорить…
Томов не мог поверить, что в Болграде может быть такое…
— Э! Там теперь, Илюша, такие дела творятся, что страшно и противно! И кто, ты думаешь, всем этим командовал? Не знаешь? Так я тебе скажу: твой «кум»!..
— Какой еще там мой «кум»? — сердито спросил Илья. — Спятил ты, что ли?
— Ты прав. Можно в самом деле с ума сойти… Ей-богу, ты прав, не спорю… А все же знаешь кто? Жоржик Попа! В прошлом году он с горем пополам окончил лицей. Там уже хотели скорее от него отделаться и не оставили на третий год. Но на бакалавре он засыпался. Не помогли и папенькины связи. Зато теперь он стал большим деятелем! Даже, говорят, ездит не то в Галац, не то в Бухарест за инструкциями… Отец, видимо, ему передал бразды правления, и он весь день колесит по городу на автомобиле. Они его немного подремонтировали, перекрасили, но все равно громыхает и дымит, как паршивый паровоз. А мадемуазель Изабелла не стесняется иногда совершать на нем прогулки….
Томов опустил глаза. Хаим увидел, как на лбу его появились три глубокие складки.
— Причем же тут я все-таки?
Хаим пояснил:
— Когда ты уехал из Болграда, Жоржик Попа стал ухаживать за Изабеллой. Они частенько бывали вместе в кино, на бульваре, в казенном саду. Вот наши ребята его и окрестили почему-то «кум Илюшки Томова»!.
— Ничего глупее, наверное, не могли придумать, — со злостью сказал Илья.
— А чего только не придумает наш Болград! Это же тот еще Болград! Но ты, Илюша, не обижайся. Жоржику Попа и его приятелям из «Железной гвардии» тоже досталось! Однако ты же можешь, не дай бог, подумать, что наша полиция им помешала? Нет, боже сохрани! Вся полиция с городовыми, полицмейстером, сигуранцей, комиссарами и главным сыщиком Статеску в ту ночь будто в воду канула… «Зеленые» орудовали, как им только было угодно. По-моему, все полицейские — «зеленые», как и сам Жоржик Попа и его папочка, чтоб они все горели в огне. Но с Жоржиком Попа была потеха… Умрешь от смеха, ей-богу! В аптеке кто-то из легионеров напал на ящик с маленькими конвертиками. Там оказались круглые таблетки, на вид как шоколадки. И на вкус приятные. Да! Грамотеи подумали, что это какие-то витамины, и набросились!.. Набили карманы и лопали как семечки… Кое-кто из них слопал по сорок-пятьдесят штук… И что ты думаешь, это в самом деле были шоколадки? Нет! Это было сильнодействующее слабительное! Ей-богу!.. И на утро всех схватила «скоростная желтуха»!.. Теперь у нас «зеленых» прозвали «желтыми»… Потеха, ей-богу!
Томов и слесарь хохотали от души, а Хаим продолжал:
— Нет, так ты послушай: полиция, говорят, потребовала от врачей спасти «желтых». Тем не менее четверо дали дуба. Ей-богу! А Жоржик Попа выжил чудом. Его папочка привез лекарства и врача из Галаца. Не знаю, насколько это правда, но слыхал, что Изабелла к нему в больницу не ходила. Но в городе ее все равно прозвали «мадемуазель Желтова»…
Слесарь смеялся до слез. Ему очень нравилось, как Хаим рассказывает, подкрепляя свой рассказ жестикуляцией. Илья грустно улыбался. Он вспоминал слова Жени Табакарева: «Изабелла тогда плакала, просила помирить… Значит, любит!..» Вот приеду, расскажу, посмотрим, что он теперь скажет, — думал Илья.
Хаим вывел Томова из задумчивости.
— А ты, Илюша, еще спрашиваешь, куда я еду! В ту ночь, когда был погром, моя мама очень перепугалась. «Зеленые» с факелами шествовали по городу, как мы с тобой, идиоты, помнишь, на десятое мая тоже с факелами ходили. Ну вот, на пятый день после погрома мама умерла… Отец тогда тоже говорил, что не выдержит, если я не перестану читать большевистские прокламации, и еще он сказал, что полиция следит за нашим домом, а это значит, что в один прекрасный вечер меня могут забрать в подвал к господину Статеску. Я уже однажды там просидел ночь, хотя тогда и не за что было. Но я понял, что отцу с его астмой только этого не хватает. Ведь еще до смерти мамы его уволили с нефтебазы Жака Цоллера, а он там, как- никак, работал бухгалтером!
— Теперь он работает? — спросил Томов.
— Спрашиваешь, работает ли? Ты разве не знаешь, что если у нас потеряешь место, то потом не так легко найти другое? Покамест он ведет дела то одному лавочнику, то другому, то третьему. Так и перебивается. Много ли им нужно с сестренкой?! Как-нибудь… Что касается полицейских, то они на меня так смотрели последнее время, что лучше бы вообще ослепли, как и мой родич, «прекрасный» дядя Соломон, у которого я работал в лавке. Он тоже хорош! Откуда-то пронюхал насчет прокламаций, кажется, я сам их нечаянно оставил на конторке под бумагами — хотя если он их видел, то должен был понять, что они старые, — и тоже сказал, что выгонит меня. А тут вдобавок стали поговаривать, будто Гитлер займет Румынию. Ты же понимаешь, Илюша, что нам тогда — амба! Что было делать? А у нас в городе развили свою деятельность сионисты из «Гордонии»… Знаешь, там внизу, на бывшей Александрова, в старой синагоге, рядом с еврейской школой «Тарбут». Туда и пригласили отца. Я бы в жизни к ним не пошел. Не перевариваю их. Какие-то тупые фанатики. И вот отцу там предложили через это самое общество «Гордония» послать меня в Палестину… Отец сказал, что у нас не найдется денег на такую дальнюю поездку. Но ему ответили, что денег не надо, нужно только пройти «Акшару», то есть вместе с такими же
