третий год. Тогда во многих странах Европы свирепствовал кризис: заводы, фабрики, мастерские прекращали работу, закрывались учреждения, конторы, сворачивались стройки. Миллионы людей оказались без работы, скитались по улицам, голодали… У нас в стране тогда было так, что, казалось, уже дальше некуда: то и дело на улицу выбрасывали новые партии рабочих, пачками увольняли служащих, а пенсионерам и вдовам погибших на войне государство давно уже не выплачивало пенсий. В деревне было не лучше… Крестьян доконали налоги. Большинство продавало свои земли из-за долгов, а помещики за бесценок скупали их. Начались крестьянские волнения. Правительство посылало на их подавление жандармерию, войска. На улицах столицы происходили демонстрации инвалидов войны, старух-вдов. Они направлялись по Каля Викторией к королевскому дворцу, но полиция и жандармерия преграждали им путь. Однако демонстранты не отступали. Тогда их начинали избивать нагайками, резиновыми дубинками, прикладами, но и это не помогало, инвалиды пускали в ход костыли, палки. Полиции пришлось вызвать пожарников и водой из шлангов разгонять народ… По всей стране бастовали рабочие — в Бухаресте, Яссах, Клуже, Констанце, Галаце; они протестовали против увольнений, против снижения заработной платы. Самая крупная забастовка началась в бухарестских железнодорожных мастерских на Гривице. До призыва в армию я четыре года работал в этих мастерских клепальщиком и был на хорошем счету. Незадолго до забастовки вернулся с военной службы, но обратно меня не приняли. Между тем, с администрацией был заключен контракт, по которому она обязана была взять меня на работу после возвращения из армии… Что было делать? Судиться с ними? Пустая затея…
Томов вспыхнул:
— А почему не судиться, если у вас контракт был?.. Закон-то на вашей стороне?
Илиеску похлопал Илью по колену, усмехнулся:
— Закон, говоришь… Да… Адвокаты у них опытные, судьи купленные… Не для нашего брата это дело. Ходил я, конечно, и в отдел кадров, и к инженеру, и в администрацию, и даже в генеральную дирекцию. И все без толку. Месяца четыре сидел без работы, а потом товарищи меня туда же, в мастерские, устроили. Это было незадолго до нового года. Зима тогда, помню, стояла очень холодная. В ту зиму поговаривали, что где-то около Тыргу-Муреш волки съели двух жандармов. Но, что правда, то правда, бураны заносили дороги, а на окраине у нас заборов не было видно, столько снегу намело… Неделю проработал, а получать нечего. Даже не хватало расплатиться с лавочниками за хлеб и подсолнечное масло. Тут как раз жена ко мне приехала из Буфтя, обрадовалась, что меня обратно приняли на работу в железнодорожные мастерские, да еще и сына привезла… А в комнатушке, что я снимал, так было холодно! Помню, свою старенькую шинель продал да немного дров раздобыл, затопили. Со стен потекло… А потом дрова кончились. Тут сын заболел воспалением легких. В больницу не приняли — все переполнено. Так нам и не удалось его спасти.
Стараясь не выдать своего волнения, Томов с силой нажал на ручку дверцы, словно она была повинна в этой несправедливости. Ручка хрустнула и осталась в руке… Захария молчал, погруженный в тяжелые воспоминания, и Илья тихонько спрятал ручку в карман. Расспрашивать он не решался.
— Да… — заговорил снова Илиеску. — Мы тогда тоже повсюду писали. Не только своей администрации, но и в правительство, но… — он махнул рукой. — От профсоюзов тоже никакого толку не было. Там окопались социал-демократы. Эти все нас успокаивали, что надо подождать, не сердить начальство. Ну, им хозяева хорошо платили за то, что они говорили так. Были, конечно, и честные в профсоюзах, они говорили, что рабочие должны бороться и настойчиво добиваться своих прав. Так их прозвали «красной оппозицией».
— Эти уж, наверное, были коммунисты? — спросил Томов.
— Не все… И вот люди из «красной оппозиции» возглавили борьбу рабочих наших мастерских. А я сам к тому времени, — продолжал Илиеску, — хоть и в армии побывал, и пережил немало, но не очень-то разбирался… Знал, что в профсоюзах попадаются шкуры и надеяться на них нечего, но вот как поступить, чтобы сделать жизнь лучше, — не знал.
И вот первого февраля, — с этого дня вся моя жизнь пошла по иному пути, поэтому я и помню его, — в обед подошел ко мне один из наших рабочих и сказал, чтобы к шести часам вечера я был в доме одного из наших. Жил он за Северным вокзалом, по ту сторону моста Гранд. Думаю, раз зовет, значит, надо… После работы пошел туда. Там все наши уже собрались, только одного я не знал. Потом уж мне сказали, что он руководитель Всерумынского комитета действия рабочих-железнодорожников…
— Он был самым главным? — спросил Илья.
— Ну, не совсем, но одним из главных руководителей рабочих. Сам он тоже железнодорожник. Хорошо он говорил! Я многое в тот вечер понял… Главное, понял, что рабочие должны бороться за свои права организованно. На следующий день мы забастовали. Утром пришли все, как ни в чем не бывало, а потом завыла наша сирена, все бросили работу и стали выходить во двор. Вскоре не только двор, но и улица была полна народу. Во дворе организовали митинг, а у ворот проходной выставили пикеты, так что никто не мог нам помешать.
— Здорово! — взволнованно произнес Илья.
— Еще бы!.. Весь день к нам во двор приходили делегации от рабочих различных заводов и все выражали солидарность. А ближе к обеду стали приходить жены, дети, старики-родители, приносили свертки с едой. Такой подъем был! Впервые тогда мы почувствовали свою силу. Избрали доверенных, которым поручили предъявить наши требования администрации. Пошли они прямо в главную дирекцию железных дорог… Ни один рабочий не покинул мастерские. Готовые продолжать борьбу, мы ждали ответа на наши требования…
— У, это совсем здорово!.. Вы их прямо, выходит, приперли к стене!
— Еще бы!.. Мы так дружно поднялись, что хозяева испугались, как бы забастовка не распространилась на всю страну.
— А что, если в самом деле рабочие по всей стране одновременно объявят забастовку? Это же может получиться что-то потрясающее, — все больше возбуждаясь, воскликнул Илья. — Ведь тогда поезда остановятся, ни воды, ни света не будет, а если и служащие магазинов присоединятся, тогда конец всему. Что они сделают со своей жандармерией? Ничего!.. Не хотят люди работать даром, и все…
В темноте Илиеску нащупал руку Ильи и, слегка сжав ее, сказал:
— Главное в таком деле — сплотить народ воедино и действовать организованно. Не только служащие должны примкнуть, но главное — крестьяне… У нас в стране сколько их! Вот если рабочие в городе да крестьяне в деревне поднимутся, — вам, Илие, тогда и в самом деле можно будет стать летчиком здесь, в Румынии!.. А?!
Томов замер. Хоть было темно, но Захария почувствовал состояние своего молодого друга и засмеялся…
— А?! Теперь-то, надеюсь, поняли, как можно стать летчиком здесь? Но вернемся к нашей забастовке. Доверенные пришли из дирекции к полуночи с хорошей вестью. Согласились хозяева увеличить заработную плату на двадцать пять процентов, восстановить дополнительную оплату квартирных, перестать рассчитываться с рабочими по заниженным расценкам, а не в соответствии с разрядом, и самое основное — генеральная дирекция признала наши комитеты!.. Это была действительно победа!
— И вы после этого приступили к работе?
— Конечно! На следующий день вышли на работу, как полагается. Но весть о нашей победе воодушевила рабочих по всей стране. Поднялись рабочие нефтяных промыслов. У них-то жизнь была особенно тяжелая. Представляешь, люди, добывающие сотни тонн нефти, не всегда имели керосин, чтобы зажечь лампу в своей комнатушке! А потом поднялись и другие. Правительство перепугалось, оно ведь понимало, что хозяева не станут удовлетворять все требования рабочих. Невозможно это. Чтобы у рабочих была жизнь хорошая, должно быть рабочее правительство.
— Как в России!.. — вырвалось у Ильи.
— Именно… И вот в стране было введено осадное положение. Полиция, жандармы, агенты сигуранцы начали громить помещения рабочих организаций и демократических газет… По всей стране начались аресты…
— И вас тогда, господин Захария, тоже взяли?
— Нет. Гораздо хуже. Взяли того человека, что выступал у нас накануне забастовки. Василиу-Дева его звали… — Илиеску быстро потер кулаком о ладонь, потом сплел пальцы и хрустнул ими… Видимо, это воспоминание причинило ему боль…
