Отныне и вовек

– По-моему, все и так хорошо, – возразил Пруит.

– Это по-твоему. Посмотри, как у других.

– Не вижу разницы, – уперся Пруит.

– Давно в армии?

– Пять лет.

– Тогда как знаешь. На работу идти готов? – Хэнсон двинулся к двери, и в сознании Пруита что-то тревожно шевельнулось, но тотчас снова замерло.

– Подожди. Я хочу, чтобы все было как надо, – запинаясь, сказал он.

Продолжавший лениво курить немногословный Текви вдруг зашелся смехом.

Хэнсон с ухмылкой вернулся и, прищурившись, поглядел на полку.

– Майор Томпсон обходит бараки каждое утро. Он с собой отвес носит, – сказал он.

Пруит оглядел свою полку. Подошел, снял с нее стопку носильных вещей и начал укладывать их заново, по одной. Хэнсон встал сзади и следил взглядом профессионала.

– Углы футляра не на одной линии с помазком и мыльной палочкой, – сказал Хэнсон. – Мыльница на полотенце не по центру.

Пруит поправил футляр, переставил мыльницу и продолжал укладывать вещи.

– Знаешь, что такое отвес? – спросил Хэнсон.

– Знаю.

– А я, пока сюда не попал, не знал. Им плотники пользуются, да?

– Да. И еще каменщики.

– А для чего?

– Не знаю. Углы выравнивают. Проверяют, ровно ли доски положены. И всякое такое. – Он был почти спокоен. Ему удалось отогнать душивший его страх. Он проглотил его, но чувствовал, что страх лишь спрятался, затаился где-то под самой гортанью и ждет своей минуты. Затаился, но не исчез. И едва он подумал, что наконец успокоился, страх, только потому, что он о нем вспомнил, начал снова подыматься к горлу, муторно, тошнотворно и тяжело, как воздушный шар на ярмарке. Почти не веря себе, он с изумлением снова осознал, что он здесь, взаперти за проволочной сеткой, а она по-прежнему там, в Мауналани, в доме, который он помнит наизусть, и он не может бросить все здесь, когда ему захочется, и поехать туда. Он глотнул, стиснул зубы и плотно прижал язык к небу. Страх попробовал протолкнуться сквозь преграду, потом отступил и снова притаился в засаде – такая же изначальная сила, как и та, что удерживает на орбите планеты, и такая же бесчувственная. Что, на этот раз я тебя перехитрил? – сказал ему Пруит, я же видел, как ты подбираешься. Не сумеешь его проглотить – тебе конец, крышка. Альма… Альма… Нельзя, приказал он себе, нельзя, болван, нельзя!

Сидел же он в других тюрьмах. В таких, что только держись. Особенно когда бродяжил. Но ни одна тюрьма не вынула из него душу, ни в одной он не сломался. Окружная тюрьма в Джорджии и кутузка в Миссисипи были хуже не придумаешь. Даже нацисты позавидовали бы. У него до сих пор остались шрамы. Но он и тогда не сломался.

Да, но ведь тогда он не любил. Когда любишь, ты особенно уязвим. В твоей броне словно пробита брешь. Нужно немедленно забыть про свою любовь, хотя бы на время, приказал он себе, это единственный выход. Он решил вспоминать только то, что ему в Альме не нравилось. И не смог ничего такого вспомнить. Ни одной мелочи. Как странно, он даже не подозревал, до чего сильно ее любит, пока не услышал, как за ним закрылись затянутые проволочной сеткой ворота и щелкнул замок.

– Вот видишь, – Хэнсон стоял, повернувшись к Текви, – я же тебе говорил, дурацкая твоя башка. Этот Тыква, – он улыбнулся Пруиту, – башка его дурацкая! Он мне все доказывал, что майор Томпсон сам его изобрел.

– Что изобрел? – оторопело спросил Пруит.

– Отвес. Будто он его специально для обходов придумал.

– Ну и что? Я про эту хреновину раньше и не слышал, – сердито сказал Текви. – А он такой, что может. Я и сейчас думаю, это он изобрел.

– Да заткнись ты, – поморщился Хэнсон. – Парень же объяснил, не слышал, что ли?

– Слышал, – упрямо сказал Текви. – Это еще ничего не доказывает.

– Да иди ты! – оборвал его Хэнсон.

Пруит отошел от полки.

– Как теперь?

– Неплохо, – неохотно похвалил Хэнсон.

– По-моему, идеально.

– По-моему, тоже. – Хэнсон помолчал, потом привычно ухмыльнулся: – Но лично я все равно тебе ничего не гарантирую.

– Пошли, ребята, – сказал Текви. – А то кто-нибудь придет.

Они снова провели его в коридор. Повторяя в обратном порядке прежний маршрут, прошли мимо дверей, ведущих в другие два барака, и Пруит заметил, что каждый барак занимает отдельное крыло. Средний барак был отгорожен от двух крайних узкими дворами-проходами, футов десять в ширину.