преодолеть тысячу препятствий, приплыть на край света, добыть Золотое Руно – и закончить жизнь одиноким, всеми заброшенным стариком, мучимым какими-то такими жуткими воспоминаниями, о которой и рассказать-то нельзя... С малых лет нас, посмеиваясь, опекал Аристотель, и мы учились не бояться сострадания и сострадать страху, насколько могли. Но нынешние-то дети, выросшие на голливудской сахарной вате и убогой неуязвимости компьютерных убийц! Та же Туська… Ей-то зачем понадобилась гибель Прометея? Или она инстинктивно почувствовала, что настоящую, добротно сделанную трагедию не стоит разменивать на драму, даже ради сохранения жизни главному герою?
— Но что он воскреснул – это хорошо, - великодушно подводит итог Туська. – Раз уж воскреснул, пускай уж живёт.
И мне вдруг становится жалко, что в своё время никто не рассказал мне историю Спасителя как такую вот героическую сагу. В которой герой, вопреки их обычным геройским привычкам, не рубит всех в капусту, а исцеляет, вразумляет и согревает, принося людям огонь прямо в раскрытой ладони. И идёт на муку и смерть не во имя сопротивления, а во имя послушания – невиданное дело! И, как Прометей, спускается в раскалённое адское марево, откуда никто никогда не возвращался… И никто не ждёт его возвращения, и те, кто любил его, оплакивают его, как мёртвого, и маются в горе и растерянности, не очень заботясь о том, чтобы сохранить остатки принесённого им огня… А он всё-таки возвращается и говорит им: вот – Я... Господи, как жалко, что когда-то – тогда, когда это было нужно – мне не рассказали этой саги, не рассказали её ПРАВИЛЬНО, а вместо этого сразу стали пичкать манной кашей не очень понятных добродетелей и пугать унылой, пахнущей воском чернотой! Впрочем, бессмысленно жалеть о том, что не состоялось и, в конце концов, всё к лучшему в этом далеко не лучшем из миров.
— Как ты думаешь, - говорю я Туське, кивая на гипсового грека, - можно я допью из его рюмки то, что он не допил?
— Допивай! – разрешает она. – А я пойду, эклерку ещё одну съем.
Через минуту я слышу, как она кричит из гостиной:
— Ма-ам! Если ты мне эклерку не дашь – так и знай, я усну несчастной!
2008/05/08 Тот Самый Мюнхгаузен
Всю прошлую неделю у меня гостил кот Томас. Я знаю, почему его так зовут. Потому что он толстый, бело-чёрный, благочестивый и задумчивый. Он подолгу сидит над тарелкой с вискасом, размышляя над тем, как образумить манихеев, и часами наблюдает за плавающим в аквариуме Годфруа де Монмираем, не теряя надежды уличить его в ереси. При Томасе я стараюсь особо не вольнодумствовать, чтобы лишний раз его не огорчать.
У него есть одна слабость – он любит наступать на пульт телевизора и смотреть, что из этого выйдет. На прошлой неделе из этого выходили в основном реклама, 'Секретные материалы' и захаровский 'Мюнхгаузен'. Последний был особенно неотвязен и вылезал то ли трижды, то ли четырежды, каждый раз неприятно удивляя меня своим выражением лица. Я пригляделась к нему и поняла, что он не вызывает у меня сочувствия. Хотя бы потому, что это никакой не Мюнхгаузен. И уж тем более – не «тот самый». Это нервный язвительный интеллигент, до макушки погружённый в сознание собственной непонятости и исключительности и не делающий ни малейшей попытки вытянуть себя оттуда за волосы. Он так трогательно банален в своём упорном стремлении к оригинальности, что на его фоне по-настоящему оригинальным остроумцем выглядит герцог. Он так хочет быть гением-одиночкой, затравленным тупыми обывателями, что становится за него неловко. И самое ужасное, что он в самом деле никогда не врёт. Он просто не умеет. Для этого ему не хватает подлинной внутренней свободы, - той самой, на которую он так истерически притязает. И когда он, кривясь от праведной ненависти, кричит окружающим его гоголевским персонажам: «улыбайтесь, господа!» – хочется вздохнуть, укрыться с головой одеялом и вспомнить Того Самого Мюнхгаузена. Настоящего.
Как он хорош и неподражаем, этот Тот Самый! Я преданно любила его в детстве и не перестаю любить до сих пор. Мне наплевать на то, что его юмор неподъёмен, как то самое ядро, а язык устрашающ и не всегда пристоен, как та самая задняя половина лошади, о похождениях которой никогда не пишут в детских изданиях. Всё это не имеет значения. Напротив – это лишь подчёркивает то, что настоящему, хорошо выдержанному Вранью не могут помешать никакие стилистические придирки. Оно прекрасно в своём радостном бесстыдстве – невинном, как только что народившаяся из пены Афродита. Оно – высшее из искусств, которому не страшны ни критики, ни льстецы, ни почитатели, ни недоброжелатели. Оно не ищет выгод и не стремится снискать одобрения. Мюнхгаузен потому и Мюнхгаузен, что он НЕ ЛЕТАЛ на Луну, и все его рассказы про полёты – чистое, как алмаз чистейшей воды, Враньё. Смачное, бессовестное и великолепное. Расцветающее неописуемыми красками под пьяный хохот гостей, звон пивных кружек и лай дворовых собак. Его нельзя кинуть, как перчатку, в лицо изумлённым обывателям, а потом гордо уйти от них по лестнице в небо. Потому что лестница, сделанная из презрения к окружающим, на небо не ведёт. Думаю, что если спросить об этом у моего бело-чёрного гостя, он скажет то же самое.
Помню, что до моего знакомства с Тем Самым Мюнхгаузеном – с настоящим, а не захаровским – мне часто снился один и тот же сон: меня преследуют какие-то враги, загоняют в ловушку, из которой нет выхода, и в конце концов с торжеством ловят... Мюнхгаузен растолковал мне, что не бывает положений, из которых нет выхода. С тех пор я стараюсь тренировать мышцы рук и мыть волосы укрепляющим шампунем. И кошмары подобного рода мне больше не снятся.
2008/05/11 Из разговоров с церковной певчей
— Вчера к нам в церковь девушка приходила, договариваться насчёт венчания. Выходит обратно, и я слышу, как она с подружкой разговаривает: «Всё, - говорит, - завтра в загс, а потом сюда… Слушай, прямо жду не дождусь уже! Платье такое сшила, ты обалдеешь. Цветов закупили целое море, и все белые. Теперь главное одно. Теперь главное – прямо в загсе ему в рожу не вцепиться!»
**
— Ты Игоря помнишь? Ну, Игорь, Димкин друг, ещё с института... Ой, он такой стал невозможный бизнесмен, просто ужас какой-то. Дом у него трёхэтажный, собственный, можешь себе представить? Прямо под Москвой где-то… даже чуть ли не в Москве. И вот у него в этом самом трёхэтажном доме завелась мышь. Такая прямо конкретная мышь, серьёзная… лазает везде, гадит, мебель у него антикварную погрызла, продукты грызёт по наглому, прямо в шкафу. Он мне говорит: «Всё, - говорит, достала уже, завтра покупаю мышеловку. Прихлопну её на фиг, чтобы одно мокрое место..». Через какое-то время я у него спрашиваю: «Ну, как, мышеловку купил?» А он: «Нет, - говорит. – Не купил. Надо же не простую, а такую гуманную, с дверцей. Чтобы не убивать, а просто поймать. А то давить – это как-то неэстетично…. да и дети увидят, разревутся». Ладно. Потом уже, ещё через какое-то время, я что-то опять про эту мышь вспомнила, спрашиваю: «Ну, как, мышь-то поймал?» А он: «Нет, - говорит. – Возиться ещё с этой мышеловкой… Бог с ней, пусть бегает. Что она, много испортит, что ли?» А недавно смотрю – он какой-то грустный. Я спрашиваю: «Игорь, ты чего?» А он: « Да вот, - говорит, - что-то Глашеньки уже целую неделю не видно. Я ей печенье по всей кухне рассыпал, чтобы кушала, а её всё нет и нет. Я вот думаю: не случилось ли чего? А может, ей просто крекеры надоели? Может, ей бисквитик шотландский покрошить, как ты думаешь?»
