княже! – пожал плечами смерд и принялся объяснять. - Что плохо было, так то прошло. Слава Богу, жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет. Так что, по всему выходит, что живется мне сейчас – хорошо!
- Да ты, я погляжу – философ! – усмехнувшись, покачал головой Мономах.
- Уж, каков есть! - не зная, похвалил его или, наоборот, ругает таким словом князь, неопределенно ответил крестьянин.
- Каков ни есть, а такого первый раз за последнее время встречаю. Как хоть звать-то тебя?
- Очень просто – Сувор!
- А во святом крещении? – строго уточнил игумен.
- А – Никола!
- Вот видишь, Николай - в честь самого чудотворца! А ты, прости Господи, все за языческое имя цепляешься! Да уж христианин ли ты, а может, Перуну до сих пор поклоняешься в дубовых лесах?
Смерд, не переча, хотя лучшим ответом был большой темный крест на его широкой груди, в ответ лишь поклонился игумену, и это тоже не осталось незамеченным Мономахом.
- А скажи мне, Сувор… гм-мм… Николай, - поправился он под недовольным взглядом игумена и кивнул на робко подошедших к скирде и упавших на колени смердов. – И все ли у вас, и всегда ль хорошо живут?
- Да нет, Владимир свет Всеволодович! Не все и не всегда! Когда, не в обиду тебе будет сказано, вы, князья, столы между собой делить начинаете, то покойникам и то, пожалуй, лучше живется…
- Но-но, как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич, но Мономах жестом велел ему замолчать и с интересом посмотрел на смерда – продолжай!
А тот и не думал останавливаться:
- Все мы под Богом ходим! – ответил он боярину и уже снова Мономаху продолжил: - Чужой князь верх возьмет – беда. Весь разорит, жёнку с детьми в рабство угонит. А его поддержишь, так свой князь не помилует.
- Смело говоришь! – покачал головой Мономах и выжидательно взглянул на смерда.
Но у того и на это нашлось достойное слово.
- По закону живу, по совести и отвечаю!
- Хорошо сказал!
- Потому хорошо и живу! Так что, прости, если что не так, и спаси тебя Господи, княже!
- За что благодаришь-то?
- А вот, выслушал!
- Толку-то!
- Не скажи. Все теплей на душе стало. Иной князь, тот же Святополк Изяславич, не в обиду ему будет сказано, проедет мимо, даже не заметит. Будто не люди, а березы или осинки вдоль дороги стоят.
- Ну, положим, ты больше на кряжистый дуб, чем на осинку похож! – улыбнулся князь.
- Так я не о себе. Я о том, что за вырубленные деревья Святополк Изяславич с тиуна строже спросит, чем за загубленные половцами жизни!
- Не Божье это дело – смерду на Великого князя голос возвышать! – не выдержав, встрял в беседу игумен. Но теперь крестьянин осмелился возразить даже ему и с вызовом спросил:
- А по-Божьему бросать православных на растерзание поганым язычникам? Пускать их на святуюРусь - веси разорять да Божьи храмы жечь?
- Ну и отчаянный ты! – забывая свою всегдашнюю сдержанность, воскликнул Молномах. Видно было, что этот смерд нравился ему все больше и больше.
- Знаю! – сдержанно
