осаждающих и ячмень для их коней совсем перестали подвозиться. Ратники голодали, еле перебиваясь мясом издохших лошадей.
Но сейчас Палаку не хотелось думать обо всем этом. Призрак близкой победы манил его.
– Прекратим разговоры о делах, – сказал он, – давайте выпьем вина!
5
Страшное бедствие постигло Херсонес. Оно пришло в виде пожара, внезапно охватившего все портовые здания, в том числе и склада с драгоценным пшеничным зерном. Далеко было видно кровавое зарево над городом. Скифы выбегали из шатров и с криками показывали на огненные волны, что бушевали за стенами Херсонеса.
– Горит Херсонес, пылает!..
– Чуешь, как горелым зерном пахнет? Горят последние запасы греков!
– Через десять дней город будет нашим!
К утру пламя стало стихать. В храме Обожествленного города собрались на совет магистраты. Всем было ясно, что склады загорелись не сами собою, но были подожжены рукою тайного врага.
– В нашем городе свила гнездо измена, – заявил Минин, – и если мы не вырвем ее с корнем, то завтра будем жертвой новых преступлений, совершаемых в пользу Палака!
Всеобщий крик гневного возмущения был ответом на эти слова. В сильном волнении поднялся на ноги Херемон. Его голова тряслась более обычного.
– Нужно найти предателей и уничтожить их! – хрипло прокричал он. – И если они рабы, то и хозяев их наказать примерно за нерадение!
Дамасикл при этих словах друга детства внезапно вспомнил, как он поймал Будина, который подслушивал их разговор с Херемоном. Вспомнил и содержание разговора. Зародившееся подозрение перешло в уверенность. «Вот она, разгадка всего», – решил он мысленно.
Будин был схвачен, к великому смущению и досаде Херемона. Старому греку рыжий слуга был нужен как нянька. Без раба он чувствовал себя беспомощным, подобно младенцу. А главное – на него самого падала густая тень, как на того нерадивого хозяина, против которого выступал он сам. Выходило, что это он, уважаемый гражданин полиса, проявил слепоту, допустил, что его личный раб оказался заговорщиком против города. Да, хозяин, распустивший своих рабов, достоин всяческого осуждения и всеобщего презрения!..
Херемон был возмущен черной неблагодарностью раба, которого он кормил и которому доверял. Такие мысли распаляли душу старого грека, и он воспылал лютой злобой к своему телохранителю.
– О олимпийцы! – сетовал он, хватаясь за голову. – Как я теперь выйду на улицу? Любой водонос или каменщик будет кричать мне вдогонку обидные слова, а женщины будут тыкать в меня пальцами!
Старик схватил клюку, намереваясь пойти в судилище города, и завертел головой. Он хотел позвать своего всегдашнего провожатого Будина, но вспомнил, что его нет, плюнул в сердцах и даже изругался.
Один, шатаясь как пьяный, он не шел, но почти бежал по опустевшим улицам города, встречаясь лишь с группами воинов, несущих на плечах раненых товарищей.
Из ниши каменного забора какой-то голодающий протянул ему руку за подаянием, но старик ударил по руке палкой.
«Эка расплодилось в Херсонесе нищих, – в сердцах подумал он. – Неплохо, если их немного поубавится!»
6
Будина сначала привязали к каменному столбу в подземелье храма Аида, где находилось страшное судилище города, о котором не только рабы, но и свободные говорили лишь шепотом, опасливо поглядывая вокруг.
– Скажи, – вкрадчиво спросил Морд, приблизив свое уродливое лицо к лицу раба, – знаешь ли ты, кто поджег городские склады?
– Не знаю. Ни в каких тайных замыслах не участвовал. Служил господину честно.
Вопрос был повторен несколько раз – с тем же результатом.
– Начинайте! – коротко приказал Морд двум дюжим надсмотрщикам, державшим наготове сыромятные бичи.
Пока Будина хлестали по голой спине бичами, Морд сам вложил в раскаленную жаровню железный прут. При слабом свете глиняных ламп было видно, как спина Будина, вначале белая, стала темнеть и покрываться бурыми пятнами.
– Стой!
Палачи остановились. Морд осмотрел и ощупал бичи. Один оказался более в крови, другой менее. Он строго взглянул на одного из палачей и пожевал губами. Тот задрожал.
– Господин, – стал он оправдываться, – Агафирс бил по мягким частям, его бич лучше врезался…
– Смотри, раб! – негромко, но внушительно прохрипел тюремщик. – Меня так же трудно обмануть, как и самого Зевса!
Теперь Будина привязали к столбу спиной. Морд схватил клещами раскаленный прут и поднес его к лицу несчастного. Красный отблеск осветил искаженное страданиями лицо и глаза, широко открытые от боли и ужаса.
– Будешь говорить?
Но Будин только застонал. Что он мог сказать? Правда, в голову ему упорно лез случай, когда он застал Ханака подслушивающим у дверей. Но рабы любопытны и суют свой нос повсюду. Будин решил терпеть и не
