– Так, Я потрясена. Я напугана. Я трясусь, как заяц при виде волка. Как висельник при виде петли.
– Как петля при виде висельника…
– Как нимфоманка при виде члена…
– Как гром при виде земли!…
– Как ресницы при виде солнца!…
– Как губы при виде воды!…
– Как муж при виде любовника!…
– Как ребенок при виде себя взрослого…
– Как правило при виде исключения…
– Как жизнь при виде смерти…
– Как бабушка при виде жизни…
– Жюльсн, почки, пирожки? -
– Да, да, да…
– Минеральной?
– Лучше «Пепси»…
– И еще виски?
– И еще виски… Если ты назовешь сейчас, чьей мамой была эта бабушка, я, пожалуй, смогу поверить, что ты ясновидящий.
– Она была матерью твоей мамы.
– Фу, ну слава Богу. Значит, ты просто импровизировал. Но грамотно. И почти в точку.
– Я ошибся?
– Ты ошибся.
– Странно…
– Ты ошибся.
– Но ей ведь было семьдесят девять, когда она умерла. Так?
– Так… Но… Этого не может быть! Ты сейчас опять угадал. Ну сознайся. Угадал, да?
– Она пророчила тебе плохое будущее.
– Она всем пророчила плохое будущее.
– Оставим всех. Бог с ними со всеми.
– Она говорила, что Павлик умрет, не дожив до десяти лет. Сейчас ему восемь с половиной…
– Мы все когда-нибудь умрем.
– Ты плохо сейчас сказал.
– Почему же плохо? Я сказал то, что есть, было и будет. Мы все говорим об этом. Но не осознаем, ЧТО говорим. Скажи мне, действительно ли случится что-то ужасное, если твой мальчик умрет?
– Я не хочу больше говорить с тобой. Я ухожу.
– Скажи, какая разница для него, умрет ли он, когда ему будет девять лет или когда ему будет девяносто лет. Скажи, какая разница? Девять и девяносто. К концу жизни он не заметит разницы. Как и никто ее не замечает. Никто. Год или сто.
– Ты говоришь страшные вещи.
– Я говорю обыкновенные вещи.
– Ну, хорошо. Для него нет разницы. Хорошо. Но ты забываешь обо мне.
– Не забываю. Да. Ты будешь считать себя несчастной, когда он умрет. Не чувствовать, а именно считать. Потому что все так считают. И не одну тысячу лет. Все считают, что им плохо, когда ушел из жизни близкий им человек. Но почему они, и ты в том числе не можете посчитать по-другому? Кто знает, может быть, смерть сына, как раз наоборот, принесет тебе счастье и радость, ну, допустим, не сейчас – в будущем. Вспомни бабушку. Ну, например. Если бы не умер сын, ты бы не встретила настоящую любовь и не родила бы двух девочек и одного мальчика, и не сделалась бы такой счастливой, какой не была бы никогда, если бы твой сын остался бы в живых. Есть гарантия, что именно так и не случится?…
– Я не хочу говорить об этом.
– Я спрашиваю, есть гарантия или нет?
– Я не хочу говорить об этом!
– Я спрашиваю, есть гарантия или нет, мать твою!!!
– Замолчи! Или я ударю тебя!
– Ударь меня!
– Вот!… Вот!… Вот!…
– Еще!… Еще!!!
– Вот!… Вот!… На!… На!…
– Еще, мать твою!…
– Ты сумасшедший!…
– Я знаю.
– Ты смеешься?!
– Я смеюсь. Я, и правда, смеюсь. Как же мне хорошо, когда я смеюсь. Ты не представляешь, что я ощущаю, когда я смеюсь…
– Но ведь тебе должно быть больно. Я очень сильно тебя била. Тебе должно быть больно. Почему же ты смеешься?!
– Маринованной капусты? Огурчиков?
– Что?
– Маринованной капусты? Огурчиков?
– Я не знаю… Может быть… Пожалуй, и того и другого. И побольше.
– И побольше. Пожалуйста, побольше.
– Вкусная капуста.
– Потрясающие огурчики.
– Виски?…
– С удовольствием.
– Виски под соленые огурчики?… Сомневаюсь…
– Я не знаю лучшей закуски.
– Маслины.
– Огурчики лучше.
– И все же маслины. Тебе положить маслины?
– Если ты настаиваешь?
– Я настаиваю. – Тогда положи.
– Я кладу.
– Может быть, ты и прав насчет маслин. Острее чувствуешь послевкусие виски, когда закусываешь маслинами.
– Это так. Так это.
– Ты все еще смеешься? Ты все время смеешься с того времени, как я ударила тебя…
Весной восемьдесят пятого я попал в плен в ста километрах южнее Кабула. Во время боя я вбежал в дом, где двое духов с крупнокалиберным пулеметом не давали моей роте подойти к кишлаку. Пулеметчик увидел меня и с испугу выдернул чеку из лимонки. Я успел лечь, но меня оглушило. Не контузило, а оглушило. А наши войти в кишлак так и не сумели. Сели на вертолеты и ушли на базу. Без меня. Они думали, что убит. Они же видели и слышали взрыв… Комроты бедного тогда за это разжаловали в прапорщики. Он не имел права пускать меня вперед. Были у нас гораздо более опытные офицеры. Но я так горячо просил… Так горячо. Что сам обжигался о свои слова. И стал я собственностью Файзулы Таруна. Неплохой был парень. Только мочиться очень любил на своих офицеров. Как что не так, вызывает офицера и мочится. А тот стоит – только улыбается. Они, офицеры, его потом сами и завалили. Собрались, обсудили все и завалили к Аллаху. Из двенадцати стволов его, спящего, раскрошили. Не мусульманин, сказали, он, не мусульманин. Мусульманин себе такого никогда бы не позволил. И были правы. Я подтверждаю. Но тогда Файзула еще не знал, что ему неделя Аллахом отпущена. И поэтому был веселый и добрый. И поэтому очень даже мало за меня запросил, когда меня решили выкупить у него две молодые дамы, принадлежащие к