впрочем, нельзя отрицать безусловно. - Alibi, - усмехнулся Дюковский. - И какое дурацкое alibi! - С Акулькой знавался? - Был грех. - А барин у тебя сманил ее? - Никак нет. У меня Акульку отбили вот они-с, господин Псеков, Иван Михайлыч-с, а у Ивана Михайлыча отбил барин. Так дело было. Псеков смутился и принялся чесать себе левый глаз. Дюковский впился в него глазами, прочел смущение и вздрогнул. На управляющем увидел он синие панталоны, на которые ранее не обратил внимания. Панталоны напомнили ему о синих волосках, найденных на репейнике. Чубиков, в свою очередь, подозрительно взглянул на Псекова. - Ступай! - сказал он Николашке. - А теперь позвольте вам задать один вопрос, г. Псеков. Вы, конечно, были в субботу под воскресенье здесь? - Да, в десять часов я ужинал с Марком Иванычем. - А потом? Псеков смутился и встал из-за стола. - Потом... потом... Право, не помню, - забормотал он. - Я много выпил тогда... Не помню, где и когда уснул... Чего вы на меня все так смотрите? Точно я убил! - Где вы проснулись? - Проснулся в людской кухне на печи... Все могут подтвердить. Как я попал на печь, не знаю... - Вы не волнуйтесь... Акулину вы знали? - Ничего нет тут особенного... - От вас она перешла к Кляузову? - Да... Ефрем, подай еще грибов! Хотите чаю, Евграф Кузьмич? Наступило молчание - тяжелое, жуткое, длившееся минут пять. Дюковский молчал и не отрывал своих колючих глаз от побледневшего лица Псекова. Молчание нарушил следователь. - Нужно будет, - сказал он, - сходить в большой дом и поговорить там с сестрой покойного, Марьей Ивановной. Не даст ли она нам каких-либо указаний. Чубиков и его помощник поблагодарили за завтрак и
{02210}
пошли в барский дом. Сестру Кляузова, Марью Ивановну, сорокапятилетнюю деву, застали они молящейся перед высоким фамильным киотом. Увидев в руках гостей портфели и фуражки с кокардами, она побледнела. - Приношу прежде всего извинение за нарушение, так сказать, вашего молитвенного настроения, - начал, расшаркиваясь, галантный Чубиков. - Мы к вам с просьбой. Вы, конечно, уже слышали... Существует подозрение, что ваш братец, некоторым образом, убит. Божья воля, знаете ли... Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям. Не можете ли вы помочь нам каким-либо указанием, разъяснением... - Ах, не спрашивайте меня! - сказала Марья Ивановна, еще более бледнея и закрывая лицо руками. - Ничего я не могу вам сказать! Ничего! Умоляю вас! Я ничего... Что я могу? Ах, нет, нет... ни слова про брата! Умирать буду, не скажу! Марья Ивановна заплакала и ушла в другую комнату. Следователи переглянулись, пожали плечами и ретировались. - Чёртова баба! - выругался Дюковский, выходя из большого дома. - По-видимому, что-то знает и скрывает. И у горничной что-то на лице написано... Постойте же, черти! Всё разберем! Вечером Чубиков и его помощник, освещенные бледнолицей луной, возвращались к себе домой; они сидели в шарабане и подводили в своих головах итоги минувшего дня. Оба были утомлены и молчали. Чубиков вообще не любил говорить в дороге, болтун же Дюковский молчал в угоду старику. В конце пути, однако, помощник не вынес молчания и заговорил: - Что Николашка причастен в этом деле, - сказал он, - non dubitandum est. 4) На роже его видно, что он за штука... Alibi выдает его с руками и ногами. Нет также сомнения, что в этом деле не он инициатор. Он был только глупым, нанятым орудием. Согласны? Не последнюю также роль в этом деле играет и скромный Псеков. Синие панталоны, смущение, лежанье на печи от страха после убийства, alibi и Акулька.
{02211}
- Мели, Емеля, твоя неделя. По-вашему, значит, тот и убийца, кто Акульку знал? Эх, вы, горячка! Соску бы вам сосать, а не дела разбирать! Вы тоже за Акулькой ухаживали, - значит и вы участник в этом деле? - У вас тоже Акулька месяц в кухарках жила, но... я ничего не говорю. В ночь под то воскресенье я играл с вами в карты, видел вас, иначе бы я и к вам придрался. Дело, батенька, не в бабе. Дело в подленьком, гаденьком, скверненьком чувстве... Скромному молодому человеку не понравилось, видите ли, что не он верх взял. Самолюбие, видите ли... Мстить
