друга к повышенной бдительности. Все шло согласно ритуалу, пока заведующий мастерскими С. Н. Чусовитин не припомнил старую историю:
«15—20 лет тому назад было дело предателя Ягоды, возмущались в те годы, когда наркомом был Ежов. Эти явления повторялись. Следовательно, здесь какая-то закономерность. Необходимо усилить положение руководящих партийных работников, сделать их независимыми от органов НКВД».
Видимо, он добавил в адрес органов несколько совсем нелицеприятных слов, так как секретарь партбюро в заключительном слове выступлении поправил оратора, заметив, что честные люди встречаются и среди сотрудников госбезопасности. Языки развязались. От общеполитических сюжетов коммунисты перешли к обсуждению внутренних проблем. Доцент Гуревич раскритиковал ректорат и партбюро за неправильную кадровую политику:
«...тов. Раик ушла по собственному желанию, хотя фактически ее выжил профессор Черников. С историко-филологического факультета уволили тт. Кертмана и Черевань. Кертмана уволили с нарушением советских законов (член месткома). <...> Теперь оба ходят без работы. У нас были и проявления антисемитизма, которым не был дан соответствующий отпор.
Михаил Гилерович Гуревич, как это явствует из протокольной записи, недвусмысленно обвинил руководство университета в юдо-фобии, чьей жертвой и стал доцент Кертман. Секретарь партийного бюро В. В. Кузнецов счел нужным
