так мало нес с собой психологических травм, он позволил студентам шире взглянуть на картину в целом и хотя мои однокурсники в общем и целом не отличались склонностью к самокопанию, временами каждый из нас отрывался от веселого времяпрепровождения в 'Клубе Стенфорд', чтобы задаться вопросом:
'Если оставить в стороне бизнес, какой будет моя дальнейшая жизнь?'
Время от времени Джо хандрит. В хорошем настроении он ведет себя, как и раньше, но стоит навалиться приступу уныния, как он начинает видеть предстоящий остаток семестра в мрачном свете. Но это же чушь! Джо занимается тем, что ему больше всего нравится: сводит деловые знакомства. Чуть ли не каждый вечер он ходит на вечеринку или в ресторан. Его выбрали казначеем курса и президентом 'Финансового клуба'. Он всем импонирует. Нашел себе отличную работу на лето. Так отчего же он такой скучный?
В ходе последующих недель я нашел ключи к разгадке.
Первым таким ключом оказалась Джулия, его подруга, которая прилетела на уик-энд из Хартфорда, шт. Коннектикут, где она работала в страховой компании. В пятницу и субботу Джо был по-мальчишески счастлив. Он показывал Джулии кэмпус, знакомил ее со своими друзьями и оба вечера веселился с ней на студенческих вечеринках. Но в воскресенье, проводив ее в аэропорт, Джо вернулся в угрюмом настроении.
— Мы насчет женитьбы говорили, — сообщил он, когда мы сидели в нашей кадке. — Она обеими руками «за», но при этом сказала две вещи.
Выяснилось, во-первых, что она хочет сохранить за собой место. Это означало, что когда Джо вернется в Саломон Бразерс, им придется жить в южной части Коннектикута и до работы добираться час или даже больше: ей в Хартфорд, ему в Манхеттен.
Вторая разгадка в том, Джулия не желала заводить детей.
— Может, она годика через два передумает, — сказал я.
— Вряд ли, — отозвался Джо. — Уж очень она рвется сделать крупную карьеру.
Помолчав, он добавил:
— Это я уважаю. Да только мне всегда хотелось стать отцом…
Следующее обстоятельство выплыло на свет, когда я заметил, что Джо весьма подавленно стал себя вести в присутствии Кевина Самнера, того самого студента, который облетел пляжи Юго-Восточной Азии в личном самолете своего отца.
— Мы прошлым вечером сходили с ним в шикарный французский ресторан в Сан-Франциско, — сказал он мне как-то в обеденный перерыв. — Сидим себе за столиком, так, и что ты думаешь? Появляется Чарльз Шваб. (Шваб, выпускник Стенфорда, живший в том районе, был основателем одной из крупнейших брокерских компаний). Шваб увидел Кевина и говорит: 'Привет, Кельвин!' Тепло так сказал… А Кельвин на это: 'Привет, Чарльз!' Ни много ни мало, представляешь? Я чуть со стула не упал… Это что, правило такое, что все супербогатые люди друг с другом запанибрата?
Джо откусил от сэндвича и запил кока-колой.
— Меня иногда ну до того тянет стать членом такого клуба, понимаешь? А иногда я просто не знаю. В голове все перепуталось. Хочу заработать как можно больше денег, но богатым не становиться…
Самый важный ключ к разгадке отыскался в тот день, когда я запихивал свое бельишко в стиральную машину, что у нас на втором этаже. Внизу, в комнате Джо, зазвонил телефон. Пока я сыпал порошок, хорошо было слышно, как его мать говорит в автоответчик.
— Джо, я хотела просто узнать, как у тебя дела. Да, и кстати, я в церкви встретила маму Тони Антонуччи. Она говорит, что у него уже трое детей. Очень удивлялась, когда я ей рассказала, где ты сейчас учишься. Она говорит, что тебе хорошо бы позвонить Тони, когда заедешь на каникулы.
Внезапно все стало ясно. Джо пришел в бизнес-школу, желая сделать то, к чему, так или иначе, стремились все мы: подняться наверх. Но только для Джо это был не просто карьерный рост. За спиной он оставил мир больших, теплых семей, любящих матерей и отцов, чья работа где-нибудь на заводе позволяла им каждый вечер приходить вовремя к ужину в семейном кругу. Он же сейчас готовился ступить в мир, где придется работать по двенадцать и больше часов в сутки, постоянно отлучаться в командировки, вращаться среди людей, имеющих свои собственные самолеты, и стать мужем женщины, которая намеревалась оставить за собой работу и отложить рождение детей на потом, если это вообще случится. Этот новый мир, мир «яппи», существовал на гораздо более высоком уровне материального достатка и престижа, нежели его прежний мир, мир 'синих воротничков', с этим не поспоришь. Но изо дня в день, должно быть, Джо задумывался над тем, есть ли во всем этом смысл…
Полчаса я выслушивал Эдиту и ее сомнения, действительно ли нам следует жениться.
— Но ведь мы помолвлены! — взорвался я под конец и бросил трубку.
Пятью минутами позже я перезвонил, чтобы извиниться. Еще через пять минут с извинениями перезвонила она. Три разговора, целый час на телефоне, и ничего, кроме пытки для нас обоих.
Объясню:
Зимним семестром я настолько скучал по Эдите, что, встретившись на рождественские каникулы, сделал ей предложение. Она сказала, что прежде чем даст ответ, нам надо поговорить.
Разговор затянулся на несколько дней, но в конечном итоге все свелось к бизнес-школе. Учась в Аризоне, Эдита узнала, что бизнес-школа меняет людей, прививает им новую манеру мышления и дает им новые возможности. Как эта школа изменит меня? Превратится ли спич-райтер в банкира? Где он станет жить? В Нью-Йорке? Эл-Эй? Чикаго? Нам не следует жениться, считала Эдита, пока мы не узнаем ответы на все эти вопросы. В ночь под Новый год я надел ей на палец бриллиантовое кольцо, но при этом мы договорились не уславливаться о конкретной дате.
Сейчас, в весенний семестр, мы с ней занимались тем, что делают все влюбленные в период вынужденной разлуки: изнывали от одиночества. Писали друг другу неестественные, вымученные письма, многого не договаривая. Телефонные счета превосходили все мыслимые рамки. Мы выпустили кровь своим сбережениям, чтобы дать ей возможность пару раз слетать в Калифорнию. За телефонным разговором мы могли почувствовать близость, потом наступала пустота, потом мы снова становились рядом… Одной недели с избытком хватало на то, чтобы разорвать помолвку, затем помириться и начать планировать нашу свадьбу, потом опять перессориться… Никогда до этого у нас не было стольких сложностей. 'Это все бизнес-школа, — думал я. — Это все из-за нее'.
Хотелось бы думать, что такие пертурбации в отношениях были уникальны только для нас с Эдитой, что никто и никогда так не мучался, как мы с ней. Но сплошь и рядом среди моих однокурсников романтические связи причиняли скорбь и страдания. Я знаю пятерых, кто объявил о своей помолвке на Рождество, и только за тем, чтобы к весне расстаться. Вот такие вещи вытворяет с людьми бизнес-школа. Ввергает личную жизнь студентов в водоворот трудностей. Что и говорить, волей-неволей задумаешься, с кем можно связать судьбу, когда сам и понятия не имеешь, кем окажешься после выпуска.
У одного лишь Гуннара Хааконсена были отношения такими, как он и мыслил изначально: плавный переход от помолвки на Рождество к свадьбе следующим летом (на фотографиях миссис Хааконсен была в замечательно красивом свадебном платье, а Гуннар щеголял в традиционном норвежском костюме жениха, в подбитых гвоздями сапогах). Гуннар знал, чего хотел и добивался этого, не терзаемый никакими сомнениями или колебаниями, как и подобает истинному викингу.
В одну из пятниц я потратил все послеобеденное время на прогулку в окрестностях Сан-Франциско в компании с Конором. Вечером мы зашли в ирландский паб и по ходу разговора, сидя за столиком, Конор сообщил, что его мучает сама идея превратиться в бизнесмена.
— Ты не представляешь, что со мной творится, — посетовал он.
— Что ты говоришь такое? Я «лирик» ничуть не меньше, чем ты.
— Да, но ты американский лирик, — возразил Конор.
— Ну и какая разница?
— Разница какая? Это же очевидно. Ты только взгляни на американский флаг. Три цвета. Тринадцать полос. Пятьдесят звезд. Все такое математически точное и конкретное. А у нас? Золотая арфа на зеленом поле. Никаких цифр, одна музыка… Вы, американцы, рождены для бизнеса. Прагматизм — часть вашей
